# Убийство в Месопотамии

Агата Кристи

В романе «Убийство в Месопотамии» Пуаро опять предстоит проявить не столько логику, сколько интуицию. Ведь в комнате, где убили жену археолога, убийце просто негде было спрятаться, а все подозреваемые обладают «железным» алиби...

Посвящается археологам, моим многочисленным друзьям по Ираку и Сирии

Cобытия, описанные ниже, происходили примерно четыре года назад. Обстоятельства, по-моему, требуют, чтобы публике было представлено их честное изложение. Имеют место совершенно дикие, абсолютно нелепые слухи с намеками на то, что скрываются важные свидетельские показания и другая подобного рода чепуха. Эти ложные толки особенно характерны для американской прессы.

Вполне естественно, что в этой ситуации было бы желательно, чтобы отчет о случившемся не исходил от кого-либо из сотрудников экспедиции, то есть от тех лиц, которых можно было бы заподозрить в необъективности. Поэтому-то я и предложил взять на себя эту задачу мисс Эми Ледеран. Без сомнения, она именно тот человек, которому надлежит это сделать: в высшей степени профессионал, лишена предубеждений, так как не была прежде связана с экспедицией университета Питтстауна в Ираке, к тому же наблюдательный и мыслящий очевидец.

Не так-то легко было уговорить мисс Ледеран приняться за дело – пожалуй, это оказалось одним из самых трудных занятий за всю мою врачебную практику. А после того, как труд ее был завершен, мисс Ледеран проявила странное нежелание дать мне ознакомиться с рукописью. Я догадался, что отчасти причиною тому были критические замечания, сделанные ею относительно моей дочери – Шийлы. Я быстро разделался с этим, уверив ее, что дети ныне запросто нападают на родителей в печати и родителям даже приятно, когда дети получают свою долю. Кроме того, она крайне стеснялась своей литературной неопытности. Она уповала на то, что я «поправлю грамматику и прочее». Я, напротив, отказался изменить хотя бы слово. Стиль мисс Ледеран, на мой взгляд, энергичен, индивидуален и вполне уместен. Если она называет Эркюля Пуаро в одном абзаце «Пуаро», а в следующем – «мистер Пуаро», то такие вариации не только интересны, но и заставляют задуматься. В одном случае она, так сказать, «следит за формой» (а госпитальные сестры большие ревнители этикета), в другом – ее чисто по-человечески интересует то, о чем она рассказывает: церемонии и расшаркивания – забыты!

Единственное, что я сделал, – это позволил себе написать первую главу, чему поспособствовало письмо, любезно предоставленное мне одной из знакомых мисс Ледеран. Это по сути дела фронтиспис – беглый набросок портрета рассказчицы.

## Глава 1. ФРОНТИСПИС

В Багдаде, в холле гостиницы «Тигрис палас» госпитальная сестра заканчивала письмо. Ее автоматическая ручка быстро скользила по бумаге.

> ...Так вот, дорогая, кажется, и все мои новости. Надо сказать, это великолепно – посмотреть немного мир, однако Англия для меня всегда благодарение. Грязь и беспорядок в Багдаде – ты бы не поверила, и никакой романтики, как бы ты могла себе представить по «Тысяче и одной ночи»! Конечно, он красив, но в основном набережная, а сам город – просто ужас; и совсем нет приличных магазинов. Майор Келси походил со мной по базарам, и, разумеется, нельзя отрицать, они оригинальны. Только сплошной мусор и звон медной посуды, до головной боли. И ничего, что бы мне захотелось купить, ведь нельзя поручиться, что это чисто. И надо быть очень осторожной с медной посудой из-за яри-медянки.

> Я напишу тебе и дам знать, если что-нибудь получится с работой, о которой говорил доктор Райлли. Он сказал, что этот джентльмен, из Америки, сейчас в Багдаде и, может быть, заглянет ко мне днем. Речь о его жене – у нее «причуды», как сказал доктор Райлли. Больше он ничего не сказал, но тебе, дорогая, известно, что это обычно значит (я надеюсь, не настоящая D. Т.[1]).

> Конечно, Райлли ничего не сказал, но у него было такое выражение... ты понимаешь, что я имею в виду? Этот доктор Лейднер – археолог и раскапывает где-то в пустыне какой-то холм для американского музея.

> Итак, дорогая, пора заканчивать. А то, что ты рассказала мне о маленьком Стабинзе, просто уморительно! А что сказала старшая сестра?

> Пока все.

> Всегда твоя Эми Ледеран.

Положив письмо в конверт, она адресовала его сестре Кершоу, больница Св. Кристофера, Лондон.

Едва она надела на авторучку колпачок, к ней подошел местный мальчишка:

– Джентльмен приходить, видеть вас, доктор Лейднер.

Сестра Ледеран обернулась. Она увидела человека среднего роста, немного сутуловатого, с каштановой бородой и спокойными усталыми глазами.

Доктор Лейднер увидел шатенку лет тридцати пяти с прямой уверенной осанкой. Он увидел добродушное лицо со слегка выпуклыми голубыми глазами. «Именно так и должна выглядеть медицинская сестра но уходу за нервными больными, – подумал он. – Жизнерадостная, здоровая, опытная, деловитая».

«Сестра Ледеран подойдет», – решил он.

## Глава 2. ВВЕДЕНИЕ ЭМИ ЛЕДЕРАН

Я далека от мысли, что я – писатель, да я, собственно, и не умею писать. Я занялась этим просто потому, что меня попросил доктор Райлли; почему-то, когда доктор Райлли просит вас о чем-нибудь, то отказать ему невозможно.

– Доктор, – говорила я, – какой же из меня литератор.

– Глупости, – сказал он. – Если хотите, считайте, что вы пишете историю болезни.

Что ж, конечно, можно взглянуть на дело и так. Доктор Райлли продолжал. Он сказал, что необходимо неприкрашенное простое описание случая в Телль-Яримьяхе.

– Если с ним выступит одна из заинтересованных сторон, это будет неубедительно. Так или иначе скажут, что оно пристрастно.

И, конечно, это была правда, чистая правда. Я все это пережила и при этом была, так сказать, посторонним человеком.

– Почему бы вам самому не написать, доктор? – спросила я.

– Я не был на месте событий. Вы – были. Кроме того, – добавил он со вздохом, – моя дочь мне не позволит.

Так эта девица помыкает им, прямо стыд. Мне так и хочется об этом сказать, когда вижу, как сверкают его глаза. Это самое слабое место доктора Райлли. Никогда не поймешь, шутит он или нет. Он всегда говорит обо всем ровным меланхолическим тоном, но почти всегда за этим что-то кроется.

– Что ж, – сказала я задумчиво, – должно быть, я смогу.

– Конечно, сможете.

– Только я не совсем понимаю, как к этому приступить.

– О, это хорошо известно. Начать надо сначала, продолжить до конца и в заключение закончить.

– Я даже не знаю, где и что было началом, – задумчиво произнесла я.

– Поверьте мне, сестра, начать не так трудно, как потом остановиться. По крайней мере, со мной всегда так, когда приходится выступать с речью. Меня надо хватать за фалды и удерживать изо всех сил.

– Вы шутите, доктор.

– Совершенно серьезно. Ну, теперь все?

Одна вещь еще беспокоила меня, и после минутного замешательства я сказала:

– Знаете, доктор, боюсь, у меня может получиться... ну, немного тенденциозно, в какой-то степени с личным оттенком.

– Боже мой, женщина, чем больше тут будет вашей личности, тем лучше! В этой истории живые люди, не манекены. Будьте пристрастной, будьте злой, будьте такой, какой вам нравится. Пишите по-своему. В конце концов, мы всегда сможем выкинуть куски, которые искажают истину. За дело! Вы женщина разумная и дадите разумный, здравый рассказ.

Вот как это было, и я пообещала приложить все силы.

Итак, я приступаю, но, как я уже сказала доктору, трудно понять, с чего же именно начать.

Полагаю, надо сказать пару слов о себе. Мне тридцать два года, зовут Эми Ледеран. Обучалась в больнице Св. Кристофера, потом два года работала акушеркой. Какое-то время работала частным образом. Четыре года работала в клинике мисс Бендикс на Девоншир-плейс. Выехала в Ирак с миссис Келси. Я ухаживала за ней, когда у нее родился ребенок. А когда она уезжала с мужем в Багдад, ее там уже ждала няня, которая несколько лет работала у ее друзей. Дети у них выросли, им надо было идти в школу, и они уезжали домой. Няня согласилась после их отъезда перейти к миссис Келси. Миссис Келси была еще довольно слаба, и ее очень беспокоила предстоящая поездка с таким маленьким ребенком, поэтому майор Келси договорился со мной, чтобы я поехала с ними и присматривала за женой и за ребенком. Они обещали оплатить мне проезд домой, если никому не потребуется медицинская сестра на обратную дорогу.

Нет необходимости описывать семью Келси; ребенок просто загляденье, миссис Келси – довольно милая, хотя и немного капризная.

Мне очень понравилось путешествие. Я никогда еще не совершала таких больших поездок по морю.

Доктора Райлли я встретила на пароходе. Этот черноволосый длиннолицый человек с низким печальным голосом говорил всякие смешные вещи. Думаю, ему нравилось морочить мне голову, скажет какую-нибудь несусветицу и смотрит – клюну я или нет. Он работал хирургом в местечке под названием Хассаньех, в полутора сутках езды от Багдада.

Я пробыла около недели в Багдаде, когда случайно наткнулась на него на улице, и он спросил, когда я ухожу от семейства Келси. Я сказала, что смешно меня об этом спрашивать, потому что Райты (вторая семья, о которой я упоминала) уезжают домой раньше, чем предполагали, и их сестра могла явиться хоть сейчас.

Он сказал, что слышал о Райтах и именно поэтому обратился ко мне.

– Дело в том, что у меня, возможно, найдется для вас работа.

– Больной?

Он поморщился, как бы задумавшись.

– Вряд ли это можно назвать болезнью. Это дама, у которой скорее просто «причуды».

– Ой! – сказала я.

(Обычно под этим кроется пьянство или наркотики!)

Доктор Райлли в объяснения не вдавался. Он был очень осторожен.

– Да, – сказал он. – Некая миссис Лейднер. Муж – американец, точнее американский швед. Он руководит крупными раскопками.

И доктор объяснил, что экспедиция ведет раскопки на месте большого ассирийского города, что-то вроде Ниневии. И хотя экспедиция размещалась не очень далеко от Хассаньеха, это было достаточно уединенное место, а доктора Лейднера уже некоторое время беспокоило здоровье его жены.

– Он особенно не откровенничал, но кажется, у нее приступы каких-то страхов на нервной почве.

– Она одна остается целый день с местными? – спросила я.

– Нет, при ней там неплохая компания, человек семь или восемь. Я не представляю себе, чтобы она бывала одна в доме. Но, по всей видимости, миссис Лейднер сама довела себя до тяжелого состояния. На плечах Лейднера огромное количество работы, а он с ума сходит из-за жены, мучается, что она в таком состоянии. Он считает, что ему будет легче, если он будет знать, что она под наблюдением надежного опытного человека.

– А что сама миссис Лейднер об этом думает?

Доктор Райлли серьезно заверил:

– Миссис Лейднер – совершенно очаровательная дама. Конечно, у нее всегда семь пятниц на неделе, но в целом она поддерживает его идею. – И добавил: – Она странная женщина. Масса увлечений, и, как мне кажется, невиданная лгунья. Но Лейднер, по-видимому, чистосердечно верит в то, что она на всю жизнь чем-то напугана.

– Что она сама сказала вам, доктор?

– О, она ко мне не обращалась! Я ей не подхожу по каким-то причинам. Лейднер сам пришел ко мне с этим предложением. Ну и как вы относитесь к этой идее? Вы бы посмотрели страну перед тем, как ехать домой, – они будут вести раскопки еще два месяца. А раскопки – довольно интересное занятие.

С минуту я раздумывала и наконец решилась.

– Что же, – сказала я, – пожалуй, я могла бы взяться за это.

– Великолепно, – сказал доктор Райлли, поднимаясь. – Лейднер сейчас в Багдаде. Я скажу, чтобы он зашел, и надеюсь, вы с ним поладите.

Доктор Лейднер приехал в гостиницу в тот же день. Это был человек средних лет, он был взволнован и держался несколько неуверенно. В нем была какая-то мягкость и благородство и вместе с тем – беспомощность.

Он казался очень преданным своей жене, но довольно плохо представлял себе, что с ней.

– Видите ли, – с растерянным видом говорил он, теребя бороду (позже я узнала, что это было ему свойственно), – моя жена, право же, в очень возбужденном состоянии. Я крайне беспокоюсь за нее.

– Она физически здорова? – спросила я.

– Да, я думаю, да. Нет, я бы не сказал, что с нею что-то случилось в физическом смысле. Но она, как бы это сказать, выдумывает всякое. Понимаете?

– Что именно? – спросила я.

Но он уклонился от прямого ответа.

– Она доводит себя совершенно не из-за чего... Я действительно не вижу оснований для ее страхов, – рассеянно пробормотал он.

– Страхов? Каких, доктор Лейднер?

– А просто, знаете ли, всякие ужасы на нервной почве, – неопределенно ответил он.

«Почти наверняка это – наркотики, – подумала я. – А он не понимает, в чем дело. Многие мужья не понимают. Задумались бы, почему их жены так раздражительны и отчего у них происходит резкая смена настроений».

Я спросила, одобряет ли сама миссис Лейднер мой приезд.

Его лицо прояснилось.

– К моему удивлению, да. К моему приятному удивлению. Она сказала, что это очень хорошая мысль. Сказала, что будет чувствовать себя намного безопаснее.

Это слово необычайно меня поразило. Безопаснее. Довольно странное она употребила слово. Я начала подозревать, что у миссис Лейднер психическое заболевание.

Он продолжал прямо-таки с юношеским задором:

– Уверен, что вы с ней прекрасно поладите. Она ведь на самом деле очаровательная женщина. – Он подкупающе улыбнулся. – Луиза предчувствует, что вы будете для нее величайшим утешением. И я ощутил то же самое, когда увидел вас. Вы выглядите, если позволите, человеком здравомыслящим, пышущим здоровьем. Без сомнения, вы то, что нужно для Луизы.

– Что же, попробуем, доктор Лейднер, – бодро сказала я. – Надеюсь, что смогу быть полезной вашей жене. Может быть, ее раздражают местные и цветные?

– Господи, что вы! – Он покачал головой, повеселев от этой мысли. – Моей жене очень нравятся арабы, она ценит их простоту и чувство юмора. Это у нее только второй сезон – мы женаты меньше двух лет, – но она уже может довольно сносно объясняться по-арабски.

Я помолчала с минуту, потом сделала еще одну попытку:

– Неужели вы, доктор Лейднер, не можете мне ничего сказать о причине страхов вашей жены?

Он замялся. Затем медленно произнес:

– Я надеюсь, что она скажет вам это сама.

Вот и все, что я смогла вытянуть из него.

## Глава 3. РАЗГОВОРЫ

Условились, что я поеду в Телль-Яримьях на следующей неделе.

Миссис Келси обосновывалась у себя дома в Алвияхе, и я была рада, что могла снять с ее плеч некоторые заботы на первых порах.

За это время я несколько раз слышала об экспедиции Лейднера. Знакомый миссис Келси, молодой командир эскадрильи, удивленно вытянул губы и воскликнул:

– Красотка Луиза! Так вот где она теперь! – Он повернулся ко мне. – Это мы ее так прозвали, вот и стала она Красоткой Луизой.

– Оттого, что такая красивая? – спросила я.

– Разве только по ее собственной оценке. Она-то уж, конечно, так и считает.

– Ну, не будь язвой, Джон, – сказала миссис Келси. – Ты знаешь, что не только она так считает. Многие в нее без памяти влюблены.

– Может быть, вы и правы. У нее зубы немножечко длинноваты, но она не лишена привлекательности.

– Ты сам терял голову из-за нее, – смеясь сказала миссис Келси.

Командир эскадрильи покраснел и смущенно признал:

– Впрочем, она пользуется успехом. А что касается Лейднера, он землю готов целовать, по которой она ходит, да и вся экспедиция молится на нее! И это принимается как должное.

– Сколько же их там? – спросила я.

– Народ у него всякого сорта, – с готовностью доложил молодой офицер. – Англичанин-архитектор, француз-священник из Карфагена[2], он занимается надписями – таблетки[3] и прочее. Потом – мисс Джонсон. Она тоже англичанка, так сказать, специалист по мелким поручениям. Маленький полный мужчина выполняет фотографические работы, кажется, Карл Рейтер. Он американец. И чета Меркадо. Бог знает какой они национальности, итальяшки какие-нибудь, наверное! Она довольно молода – этакое змееподобное существо, – вот уж кто ненавидит Красотку Луизу! Есть еще пара юнцов, вот и вся компания, в целом милая, хотя есть и люди со странностями. Так ведь, Пенниман? – обратился он к пожилому мужчине, который сидел в задумчивости, вертя пенсне.

Тот вздрогнул и поднял глаза.

– Да-да, в самом деле очень милая. Если брать по отдельности. Конечно, у Меркадо есть странности...

– У него такая неестественная борода, – вмешалась миссис Келси, – удивительно жидкая.

Майор Пенниман продолжал, не обращая внимания на то, что его перебили:

– Юноши – оба симпатичные. Американец довольно молчалив, а молодой англичанин говорит, пожалуй, слишком много. Смешно, обычно бывает наоборот. Сам Лейднер – изумительный человек, такой скромный, непритязательный. Да, по отдельности все они люди приятные. Но что ни говори, а когда я в последний раз ездил к ним, у меня создалось странное впечатление, что что-то там не так. Не знаю, что именно... Может быть, я придумываю, но все они показались мне неестественными. Была какая-то странная напряженная атмосфера. Может быть, лучше всего пояснить это тем, что все передавали масло друг другу слишком уж вежливо.

Немного смущаясь, так как вообще не люблю вылезать со своим мнением, я сказала:

– Если людей долго держать взаперти, то они действуют друг другу на нервы. Я знаю это по своему больничному опыту.

– Это верно, – сказал майор Келси. – Но сезон только начинается. Не мал ли срок, чтобы наступило подобное раздражение?

– Экспедиция – это, пожалуй, как наша жизнь здесь в миниатюре. Там свои группировки, и соперничество, и зависть.

– Похоже, будто у них в этом году больше новых людей, – сказал майор Келси.

– Дайте подумать. – Командир эскадрильи принялся считать по пальцам. – Молодой Коулман – новенький, как и Рейтер. Эммотт – был в прошлом году, как и Меркадо. Отец Лавиньи – новый человек. Он приехал вместо доктора Берда, который заболел в этом году и не смог выехать. Кэри – несомненно, бывалый человек. Он тут с самого начала, уже пять лет. Мисс Джонсон ездит почти столько же лет, как и Кэри.

– Я всегда думал, что они очень дружно живут там, в Телль-Яримьяхе, – заметил майор Келси. – Они были похожи на счастливое семейство. Это удивительно, если задуматься о человеческой природе! Я надеюсь, сестра Ледеран согласна со мной?

– Да, не могу отрицать, что вы правы, – сказала я. – Ссоры, насколько мне известно, возникают в больницах чаще всего из-за чепухи, например, из-за недоразумения с чашкой чая.

– Да, в замкнутом обществе люди становятся мелочными, – сказал майор Пенниман. – Но все равно у меня такое ощущение, что есть в данном случае еще что-то. Лейднер такой мягкий, непритязательный человек, удивительно тактичный. Ему всегда удавалось сохранять в экспедиции мир и хорошие отношения. И все же я действительно почувствовал тогда какое-то напряжение.

Миссис Келси засмеялась.

– И вы не понимаете, в чем тут дело? Да это прямо в глаза бросается!

– Что вы имеете в виду?

– Миссис Лейднер, конечно.

– Ну будет, Мэри, – сказал ее муж. – Она очаровательная женщина и уж никак не вздорная.

– Я не говорила, что она вздорная. Но она – причина раздора.

– Каким это образом? И зачем ей это?

– Зачем? Зачем? Просто ей стало скучно. Она не археолог, всего лишь жена одного из них. Ей надоело быть в стороне от событий, вот она и устроила себе собственную драму; развлекается тем, что сталкивает людей.

– Мэри, ты же ничего не знаешь. Ты просто придумываешь.

– Конечно. Я придумываю! Вот увидите, что я права. Красотка Луиза отнюдь не Мона Лиза. Она, может быть, делает это и без злого умысла, но ей нравится смотреть, что из этого получается.

– Она предана Лейднеру.

– Осмелюсь сказать, что я имею в виду не вульгарные интрижки. Но она allumeuse, эта женщина.

– Женщины так мило отзываются друг о друге, – сказал майор Келси.

– Я понимаю. Язва, язва, язва – вот что вы, мужчины, говорите в таких случаях. Но мы обычно не ошибаемся в отношении представительниц своего пола.

– Тем не менее, – задумчиво проговорил майор Пенниман, – даже если мы предположим, что весьма нелестные догадки миссис Келси верны, я не думаю, что они вполне объясняют ощущение напряжения, очень похожее на чувство, испытываемое перед грозой. У меня было впечатление, что вот-вот разразится буря.

– Полно, не пугайте сестру, – сказала миссис Келси. – Она собирается через три дня туда ехать.

– О, меня трудно испугать, – смеясь сказала я.

Тем не менее я задумалась над этими разговорами. Странное слово доктора Лейднера «безопаснее» снова пришло мне в голову. Не тайный ли страх его жены, беспричинный или вполне обоснованный, действовал на всех в партии? Или это реально существующее напряжение (или, может быть, неизвестная причина его) действовало ей на нервы?

Я посмотрела слово allumeuse[4], которое употребила миссис Келси, в словаре, но так и не добралась до его смысла.

## Глава 4. Я ПРИБЫВАЮ В ХАССАНЬЕХ

Три дня спустя я уехала из Багдада... Мне было жалко покидать миссис Келси и девочку, которая была этакой маленькой куколкой и замечательно развивалась, набирая за неделю полагающееся количество унций. Майор Келси отвез меня на вокзал и дождался отхода поезда. Я должна была прибыть в Киркук на следующее утро, и там меня должны были встретить.

Спала я плохо. Я никогда не сплю хорошо в поезде. У меня был беспокойный сон. Однако на следующее утро, когда я выглянула в окно, стоял прекрасный день, и я почувствовала интерес к людям, которых мне предстояло увидеть.

Пока я стояла в нерешительности и осматривалась, я увидела молодого человека, направляющегося ко мне. У него было круглое розовое лицо; в жизни не видела никого более похожего на молодого человека из книжек мистера П. Г. Вудхауса[5].

– Хэлло, лоо, лоо! – сказал он. – Это вы медсестра Ледеран? Вы, должно быть. Можно догадаться. Ха-ха-ха! Моя фамилия Коулман. Меня послал доктор Лейднер. Как вы себя чувствуете? А, значит, вы завтракали? Это ваше имущество? Я вижу, совсем скромное, да? У миссис Лейднер – четыре чемодана, сундук, не считая картонки для шляп, патентованной подушки, того, другого, пятого, десятого. Я не заговорил вас? Идемте в старый автобус.

Снаружи нас ждал так называемый, как я узнала позднее, «станционный фургон». Он был немного похож на экипаж-линейку, немного на грузовик, немного на трамвай. Мистер Коулман помог мне в него забраться и объяснил, что лучше сесть рядом с шофером, чтобы меньше трясло.

Тряска! Я удивляюсь, как весь этот аппарат не развалился на куски. Ничего похожего на дорогу, какой-то проселок со сплошными рытвинами и ямами. Прославленный Восток в чистом виде! Как подумаю о великолепных магистралях Англии, начинает тянуть домой.

Мистер Коулман со своего сиденья позади меня все время кричал мне в ухо.

– Дорога в довольно хорошем состоянии, – в очередной раз крикнул он, когда нас так подкинуло на сиденьях, что мы чуть не стукнулись о потолок, и, очевидно, был совершенно серьезен.

– Очень хорошо встряхивается печень, – добавил он. – Вам следует это знать, сестра.

– Стимулирование печени мало мне поможет, если будет раскроена голова, – колко заметила я.

– Вы бы поездили здесь после дождя. Заносы – блистательные. То и дело летаешь из стороны в сторону.

Я не стала отвечать.

Вскоре нам пришлось переправляться через реку. Это совершалось на таком разваливающемся пароме, что, к моему удивлению – слава богу, – мы все-таки перебрались. Но окружающие, кажется, не нашли в этом ничего особенного.

Чтобы добраться до Хассаньеха, нам потребовалось четыре часа. Неожиданно для меня это оказался большой город, и с другого берега реки он выглядел очень неплохо; совершенно белый, с минаретами – он был прямо как в сказке. Но другим он стал, когда миновали мост и въехали в него; ужасный запах, развалины, грязь, беспорядок.

Мистер Коулман проводил меня к доктору Райлли, сказав, что доктор ждет меня на ленч.

Доктор Райлли был, как всегда, мил, и дом у него тоже был милый, с ванной, и все в нем было такое свежее, новое. Я с наслаждением приняла ванну и, когда привела себя в порядок и спустилась вниз, чувствовала себя великолепно.

Ленч был уже готов. Мы вошли. Доктор извинился за дочь, которая, как он сказал, всегда опаздывает. Мы только что покончили с очень вкусным блюдом – яйцо в соусе, когда она вошла, и доктор Райлли представил ее:

– Сестра, это моя дочь Шийла.

Она поздоровалась со мной за руку, выразила надежду, что я хорошо доехала, наспех сняла шляпу, холодно кивнула мистеру Коулману и села.

– Билл, – спросила она, – что у нас нового?

Он начал ей говорить о каком-то вечере, который должен состояться в клубе, а я стала присматриваться к ней.

Не могу сказать, чтобы я ее хорошо рассмотрела; занятие для меня слишком непривычное. Девица довольно бесцеремонная, но интересная. Черные волосы и голубые глаза, бледное лицо и накрашенные губы. Речь у нее была спокойная, но не лишена саркастичности, что меня немного раздражало. У меня под началом как-то стажировалась одна девица, работала она неплохо, я это признаю, но ее манеры постоянно меня сердили.

Насколько я могла заметить, мистер Коулман был увлечен ею – неужели такое возможно! Он немного заикался, и речь его стала еще более идиотской, чем прежде. Он напомнил мне большую глупую собаку, пытающуюся угодить хозяину и виляющую хвостом.

После ленча доктор Райлли отправился в больницу, а мистеру Коулману надо было кое-что достать в городе, и мисс Райлли спросила, не хочу ли я немного посмотреть город или предпочту остаться дома. Она сказала, что мистер Коулман зайдет за мной через час.

– Здесь есть что посмотреть? – спросила я.

– Есть несколько живописных уголков, – сказала мисс Райлли, – но не знаю, понравятся ли они вам, уж очень грязные.

То, что она сказала, несколько покоробило меня. Я никогда не считала, что живописность может сочетаться с грязью.

Кончилось тем, что она повела меня в клуб, довольно приличный. Он выходил на реку, и там были английские газеты и журналы.

Когда мы вернулись домой, мистера Коулмана еще не было, так что мы сели и поболтали немного. Это было не так-то просто.

Она спросила, знакома ли я уже с миссис Лейднер.

– Нет, – сказала я. – Только с ее мужем.

– О, – сказала она. – Интересно, что вы о ней думаете?

Я ничего на это не ответила, а она продолжала:

– Мне очень нравится доктор Лейднер. Все его любят. Я подумала, что это все равно что сказать: «Мне не нравится его жена».

Я опять промолчала, а она резко спросила:

– Что с ней? Вам доктор Лейднер не говорил?

Я не собиралась разводить сплетни о пациентке, даже еще не увидев ее, и сказала уклончиво:

– Насколько я поняла, она несколько переутомилась и нуждается в уходе.

Она засмеялась неприятно, резко.

– Боже мой, – сказала она. – Девять человек ухаживают за ней. Неужели этого недостаточно?

– Я думаю, им надо заниматься своей работой, – заметила я.

– Заниматься работой? Конечно, они должны заниматься работой. Но прежде всего Луиза. О, она представляет себе это очень хорошо.

«Да, – отметила я про себя, – не любите вы ее».

– Все-таки, – продолжала мисс Райлли, – не понимаю, чего она хочет от профессиональной госпитальной сестры. Я-то думала, что любительская опека ей больше по вкусу, чем кто-нибудь, кто будет запихивать ей градусник в рот, считать пульс и сводить все к простой реальности.

Должна признаться, меня это заинтересовало.

– Вы считаете, что с ней ничего не случилось? – спросила я.

– Конечно, с ней ничего не случилось. Эта женщина здорова как бык. «Бедная Луиза не спала», «У нее черные круги под глазами». Да нарисовала она их синим карандашом! На все готова, лишь бы привлечь внимание, чтобы все вертелись вокруг нее, носились с ней.

В этом, разумеется, уже что-то есть. У меня было много таких (с чем только не сталкиваются медсестры!) больных, страдающих ипохондрией, которым доставляло наслаждение заставлять домочадцев уплясывать вокруг них. И если врач или сестра говорили такому: «Вы абсолютно здоровы!» – они, конечно, не верили этому, и их неподдельному возмущению не было предела.

Вполне возможно, что миссис Лейднер – случай такого рода. Естественно, муж в первую очередь введен в заблуждение. Мужья, как я заметила, очень легковерны, когда дело касается болезней. Но все-таки кое-что не сходилось с тем, что я слышала ранее. При чем, например, тут слово «безопаснее»?

Смешно, до чего крепко это слово засело у меня в голове. Размышляя об этом, я спросила:

– А что, миссис Лейднер нервная женщина? Ее не нервирует, например, что она живет вдали ото всех?

– Что же тут нервничать! Боже! Их там десять человек! К тому же у них есть охрана из-за этих древностей. Нет, нет, она не нервная... ни в малейшей степени...

Казалось, ее поразила какая-то мысль, и она с минуту помолчала, медленно проговорив затем:

– Странно, что вы об этом спросили.

– Почему?

– Мы с лейтенантом Джервисом ездили туда на днях. Было утро. Почти все были на раскопках. Она сидела и писала письмо и, я думаю, не услышала, как мы подошли. Бой, который обычно сопровождает гостей, отсутствовал, и мы прошли на веранду сами. Миссис Лейднер, по-видимому, увидела тень лейтенанта Джервиса на стене и громко закричала. Извинилась, конечно. Сказала, подумала, что это какой-то чужой человек. Немного странно это. Даже если это был чужой человек, зачем же поднимать шум?

Я задумчиво кивнула.

Мисс Райлли замолчала, потом вдруг снова заговорила:

– Не знаю, что с ними случилось в этом году. У всех у них заскоки какие-то. Джонсон ходит хмурая, рта не раскрывает. Дейвид слова лишнего не скажет. Билла, конечно, не уймешь, но, кажется, остальным от его болтовни еще хуже. Кэри ходит с таким видом, словно вот-вот что-то случится. И все они следят друг за другом, как будто бы... как будто бы... О, я даже не знаю, не знаю, что сказать, но это странно.

«Что-то необыкновенное, – подумала я, – если два таких непохожих человека, как мисс Райлли и майор Пенниман, обратили на это внимание».

Тут как раз с шумом вошел мистер Коулман. С шумом – было очень подходящее выражение. Если бы он тут же высунул язык и завилял вдруг появившимся хвостом, вы бы даже не удивились.

– Хэлло, ло, ло, – крикнул он. – Самый лучший в мире покупатель – это я! Вы показали сестре все красоты города?

– Они не произвели на нее впечатления, – сухо сказала мисс Райлли.

– Это не ее вина, – горячо возразил он. – Такое захиревшее местечко, и на все про все одна лошадь!

– Никакого уважения к древности. Не могу понять, Билл, как ты попал в археологи?

– Не упрекайте меня за это. Все упреки моему опекуну. Он – ученая птица, член совета колледжа – пасется среди книг в комнатных тапочках, вот какой он человек. Такой подарок, как я, для него своего рода потрясение.

– Я считаю, страшно глупо из-под палки заниматься делом, которое тебе безразлично, – колко сказала девушка.

– Не из-под палки, Шийла, вовсе не из-под палки, старушка. Старик спросил меня, собираюсь ли я заняться делом, я сказал, что нет, вот он и схлопотал для меня здесь сезонную работу.

– Неужели ты в самом деле не имеешь представления о том, чем бы тебе хотелось заняться?

– Конечно, имею. По-моему, идеально было бы совсем не работать, иметь кучу денег, а время посвящать мотогонкам.

– Это же чушь какая-то, – сказала мисс Райлли, голос ее прозвучал довольно сердито.

– О, я понимаю, что об этом не может быть и речи, – бодро произнес мистер Коулман. – Поэтому, если мне все же приходится чем-то заниматься, меня мало волнует чем, лишь бы только не просиживать целыми днями за столом офиса. Я охотно согласился посмотреть мир. Была не была, сказал я и отправился в путь.

– Представляю, какая от тебя польза!

– Вот тут вы не правы. Я могу стоять на раскопках и с кем угодно кричать: «Иллялах!»[6]. Сказать по правде, я неплохо рисую. В школе я упражнялся в подделке почерков. Я могу классно подделывать документы и подписи, и мне еще не поздно этим заняться. Если мой «Роллс-Ройс» обрызгает вас грязью, когда вы будете ожидать автобус, знайте, что я преступил закон.

– Вы не думаете, что нам пора отправляться, вместо того чтобы без конца разглагольствовать? – холодно сказала мисс Райлли.

– До чего ж мы не гостеприимны, а, сестра?

– Я уверена, сестра Ледеран хочет поскорее устроиться на месте.

– Вы всегда во всем уверены, – с усмешкой отпарировал Коулман.

«Пожалуй, верно, – подумала я. – Самоуверенная дерзкая девица».

– Может быть, нам лучше отправиться, мистер Коулман, – сухо сказала я.

– Вы правы, сестра.

Я попрощалась за руку с мисс Райлли, поблагодарила ее, и мы двинулись в путь.

– Чертовски красивая девушка Шийла, – сказал мистер Коулман. – Но вечно отчитывает нашего брата.

Мы выехали из города и вскоре оказались на своего рода проселочной дороге среди зеленых хлебов. Она была очень тряская, вся в ухабах.

После получаса езды мистер Коулман указал на большой холм впереди, на берегу реки, и сказал:

– Телль-Яримьях...

Было видно, как там, словно муравьи, копошатся черные фигурки.

Пока я смотрела, они вдруг все побежали вниз по склону холма.

– Фидес[7], – сказал мистер Коулман. – Время прекращать работу. Мы заканчиваем за час до захода солнца.

Здание экспедиции находилось немного в стороне от реки.

Водитель заехал за угол, проскользнул под узкой аркой, и вот мы на месте.

Дом был выстроен так, что образовывал внутренний двор. Вначале существовала только его южная часть и небольшая пристройка с востока. Экспедиция достроила здание с двух других сторон. Поскольку план дома в дальнейшем представит интерес, я привожу здесь его грубый набросок. Вход во все комнаты был со двора, туда же выходили и окна. Исключение составляло первоначальное, южное здание, где были окна также и с видом наружу. Эти окна, однако, были закрыты с внешней стороны решеткой. Лестница в юго-западном углу вела на плоскую крышу с парапетом, проходящим по всей длине южной стороны здания, которая была выше остальных трех.

Мистер Коулман провел меня вкруговую вдоль восточной стороны двора на большую открытую веранду, занимающую центр южного здания. Он распахнул дверь, и мы вошли в комнату, где несколько человек сидели вокруг чайного стола.

– Тру-ру-ру, тру-ру-ру, – протрубил мистер Коулман, – вот и Сара Гэмп![8]

Дама, которая сидела во главе стола, поднялась и вышла поздороваться со мной.

Это было мое первое знакомство с Луизой Лейднер.

## Глава 5. ТЕЛЛЬ-ЯРИМЬЯХ

Я должна признаться, что моей первой реакцией на встречу с миссис Лейднер было удивление. Создается определенный образ человека, когда много слышишь о нем. В моем воображении миссис Лейднер была темноволосой, всегда чем-то недовольной женщиной. Раздражительной, готовой сорваться. К тому же я ожидала, что она, говоря откровенно, несколько вульгарна.

Она совершенно не была похожа на то, что я себе представляла. Начнем с того, что у нее были очень светлые волосы. Она была не шведка, как ее муж, но вполне могла сойти за нее по внешнему виду. Блондинка скандинавского типа, каких не часто встретишь. Миссис Лейднер была не молода. Я бы сказала, между тридцатью и сорока. Лицо – худощавое, среди белокурых волос можно было заметить седину. Глаза ее, несмотря на это, были восхитительны. Да, это были редкие глаза, их действительно можно было назвать фиолетовыми. Они были очень большими, под ними – легкие тени. Она была худенькой, хрупкой, и я бы сказала, что выглядела она очень утомленной и была в то же время очень живой, хотя это и звучит нелепо, но это именно то впечатление, которое у меня возникло. Я почувствовала к тому же, что она леди во всех отношениях. А это кое-что значит, даже в наши времена. Она протянула руку и улыбнулась. У нее был низкий, мягкий голос, американская медлительность речи.

– Очень рада, что вы приехали, сестра. Не выпьете ли чаю? Или вы хотите сначала взглянуть на свою комнату?

Я сказала, что попью чаю, и она познакомила меня с людьми за столом.

– Это мисс Джонсон, вот мистер Рейтер. Миссис Меркадо, мистер Эммотт. Отец Лавиньи. Мой муж скоро будет. Присаживайтесь сюда, между отцом Лавиньи и мисс Джонсон.

Я поступила, как мне было предложено, и мисс Джонсон принялась болтать со мной, расспрашивая о поездке и тому подобное.

Она мне понравилась. Напомнила старшую сестру, с которой я работала, когда проходила испытательный срок: мы все обожали ее и ради нее работали изо всех сил.

Насколько я могу судить, ей было лет пятьдесят, несколько мужеподобная внешность, коротко подстриженные волосы с проседью. У нее оказался неожиданно приятный низкий голос. Лицо – некрасивое, в щербинках, с до смешного курносым носом, который она имела привычку раздраженно потирать, если что-то беспокоило ее или сбивало с толку. Она носила твидовый пиджак, сшитый прямо как на мужчину, и такую же юбку. Уже через минуту она сказала мне, что родилась в Йоркшире.

Отца Лавиньи я нашла несколько встревоженным. Это был высокий мужчина с большой черной бородой и в пенсне. Я слышала, как миссис Келси говорила, что здесь есть французский монах, и теперь заметила, что отец Лавиньи был в рясе из какого-то белого шерстяного материала. Это меня порядком удивило, ибо я всегда считала, что, когда уходят в монастырь, оттуда уже не выходят...

Миссис Лейднер разговаривала с ним в основном по-французски, но со мной он говорил на приличном английском. Я заметила, что его проницательный быстрый взгляд переходит с одного лица на другое.

Напротив меня сидели еще трое. Мистер Рейтер был дородный, достаточно молодой мужчина в очках. У него были довольно длинные вьющиеся волосы и очень круглые голубые глаза. Я подумала, что он, наверное, был очаровательным младенцем, но теперь... Теперь он даже немного напоминал свинью. Другой молодой человек с гладкими волосами был коротко подстрижен. У него было вытянутое, несколько смешное лицо и очень хорошие зубы, и когда он улыбался, выглядел очень привлекательно. Говорил он мало, часто просто кивал, когда с ним разговаривали, или отвечал односложно. Как и мистер Рейтер, он был американец. И, наконец, миссис Меркадо, которую я не могла как следует рассмотреть, потому что, как ни взгляну в ее сторону, вижу ее жадный, направленный на меня взгляд, что несколько смущало, если не сказать большего. Можно было подумать, что медицинская сестра – это какой-то невиданный зверь, так она меня разглядывала. Какая невоспитанность!

Она была молода, лет двадцати пяти, смуглая, изящная, если вы понимаете, что я имею в виду. До некоторой степени привлекательная, но с довольно сильным влиянием того, что моя мама называла «примесью негритянской крови». На ней был очень яркий пуловер, и ногти покрашены в тот же цвет.

Чай был очень хорош – крепко заварен, – не то что жиденькое китайское пойло, которое всегда пила миссис Келси и которое было для меня настоящей пыткой.

На столе были тосты и джем, тарелка карамели и нарезанный кекс. Мистер Эммотт любезно мне все это передавал. Тихий, тихий, но замечал, когда моя тарелка становилась пустой.

Вскоре с шумом появился мистер Коулман и занял место по другую сторону мисс Джонсон. Казалось, на его нервы ничто не действовало. Он говорил без умолку.

Миссис Лейднер зевнула и бросила усталый взгляд в его направлении, но это не дало никакого эффекта. Впрочем, так же как и то, что миссис Меркадо, к которой он чаще всего обращался со своими речами, была больше занята разглядыванием меня и отделывалась от него небрежными репликами.

Как раз когда мы заканчивали чаепитие, с раскопок пришли доктор Лейднер и мистер Меркадо.

Доктор Лейднер любезно поздоровался со мной. Я видела, как его озабоченный взгляд быстро обратился на лицо жены, и он, кажется, был успокоен тем, что прочитал на нем. Затем он сел на другом конце стола, а мистер Меркадо уселся на свободное место рядом с миссис Лейднер. Это был высокий, худой, невеселый мужчина, намного старше своей жены, с болезненным цветом лица и жидкой, бесформенной бородой. Я была рада, когда он появился, потому что жена его перестала пялить на меня глаза и переключила внимание на него, следя за ним с тревогой, которую я посчитала необычной. Он же рассеянно помешивал чай и молчал. Кусочек кекса лежал нетронутым на его тарелке.

Однако еще одно место было не занято. Но вот отворилась дверь, и вошел мужчина.

Как только я увидела Ричарда, я поняла, что это красивейший мужчина из всех, которых мне приходилось видеть, – и тут же засомневалась, так ли это. Сказать, что мужчина красив, и в то же время сказать, что краше в гроб кладут, – явное противоречие, и все же это было так. Его голова, казалось, представляла собой кожу, сильно натянутую на череп, но на красивый череп. Острые очертания челюсти, виска и лба проступали так отчетливо, что он напоминал мне бронзовую скульптуру. С худого загорелого лица смотрели два ярчайших и самых синих, какие я когда-либо видела, глаза. Он был от меня примерно в шести футах[9], и ему, по-моему, было около сорока лет.

– Это наш архитектор, – представил его мне доктор Лейднер.

Тот приятно промурлыкал что-то с невнятным английским произношением и сел рядом с миссис Меркадо.

– Боюсь, что чай немного остыл, – сказала миссис Лейднер.

– О, не стоит беспокоиться, миссис Лейднер. Это за то, что я опоздал. Мне хотелось закончить составление плана тех стен.

– Джема, мистер Кэри? – спросила миссис Меркадо.

Мистер Рейтер подвинул вперед тосты. И я вспомнила, как майор Пенниман сказал: «Лучше всего пояснить это тем, что все передавали масло друг другу слишком уж вежливо».

Да, было что-то не совсем обычное в этом...

Оттенок официальности...

Вы бы не сказали, что здесь собрались люди, которые давно знают друг друга, а некоторые знакомы уже несколько лет.

## Глава 6. ПЕРВЫЙ ВЕЧЕР

После чая миссис Лейднер повела меня посмотреть комнату.

Пожалуй, сейчас самое время дать описание расположения комнат. Оно было очень простым, и в нем легко разобраться, если обратиться к плану. По обе стороны большого открытого портика, или веранды, – двери, ведущие в две основные комнаты. Та, что справа, – в столовую, где мы пили чай, та, что с другой стороны, – в точно такую же комнату (я назвала ее общей комнатой), которая использовалась в качестве гостиной и была своего рода неофициальной рабочей комнатой, то есть определенная часть чертежей (кроме строго архитектурных) делалась здесь, и наиболее мелкие тонкие кусочки керамики тоже приносили сюда. Через общую комнату был проход в так называемую комнату древностей, куда приносили все находки с раскопок и хранили их на полках и в специальных ящиках, а также складывали на больших скамьях и столах. Из этой комнаты выхода, кроме как через общую комнату, не было.

Рядом с комнатой древностей была спальня миссис Лейднер, вход в которую был со двора. Эта комната, как и другие в этой, южной, части дома, имела два зарешеченных окна, выходящих на вспаханные поля. Под углом к комнате миссис Лейднер примыкала комната доктора Лейднера, но без двери между ними. Это была первая комната в восточной стороне здания. Далее шла комната, предназначавшаяся для меня. За ней – комната мисс Джонсон и комнаты миссис Меркадо и мистера Меркадо. Далее следовали две так называемые ванные.

(Когда я употребила упомянутое название в присутствии доктора Райлли, он посмеялся надо мной и сказал, что это не то ванная, не то не ванная! Все-таки, когда вы привыкли к настоящему водопроводу, кажется странным называть ванными две грязные комнаты с лужеными сидячими ваннами, грязную воду в которые доставляют в жестяных банках из-под керосина.)

Вся эта сторона здания была пристроена доктором Лейднером к настоящему арабскому дому. Спальни были у всех одинаковые, в каждой по окну и по двери во двор. В северной части здания находились чертежная, лаборатория и фотографические комнаты.

Вернемся к веранде. Расположение комнат с другой стороны было очень похожим. Из столовой дверь вела в служебную комнату – офис. Здесь хранились документы, составлялся каталог, печатали на машинке. Соответственно комнате миссис Лейднер располагалась комната отца Лавиньи; он использовал ее также для расшифровки всего того, что называют таблетками.

В юго-западном углу находилась лестница на крышу. По западной стороне первыми шли кухонные помещения, затем четыре маленьких спальни, занимаемые молодыми людьми – Кэри, Эммоттом, Рейтером и Коулманом.

На северо-западе находилась фотолаборатория с сообщающейся с ней темной комнатой. Далее – лаборатория и за ней под большой аркой единственный вход внутрь здания, через который мы и прибыли. С внешней стороны находились помещения для обслуживающего персонала – местных жителей, караульное помещение для солдат – и конюшни, в том числе и для лошадей-водовозов. Чертежная располагалась справа от арки, занимая остающуюся часть северной стороны.

Я достаточно подробно обрисовала план дома, чтобы не было надобности возвращаться к нему позднее.

Как я сказала, миссис Лейднер сама провела меня по зданию и в конце концов поселила меня в моей комнате, выразив надежду, что я буду чувствовать себя удобно и ни в чем не буду нуждаться.

Комната была довольно мила, хотя и просто обставлена: кровать, комод, умывальник и стул.

– Бой приносит теплую воду перед ленчем и обедом, естественно, и утром. Если вам потребуется вода в какое-то другое время, выйдите наружу, хлопните в ладоши и, когда подойдет бой, скажите jib mai, har[10]. Как, запомните?

Я сказала, что да, и, немного запинаясь, повторила фразу.

– Правильно. И уверенным громким голосом. Арабы не воспринимают ничего, сказанного «обычным английским голосом».

– Языки – забавная вещь, – сказала я. – Кажется, что не может быть такой массы языков.

Миссис Лейднер улыбнулась.

– В Палестине есть храм, в котором молитва господня написана, насколько я помню, на девяноста различных языках.

– Что вы! Я должна написать об этом моей старой тете. Ей будет интересно, – сказала я.

Миссис Лейднер потрогала кувшин и таз, машинально немного подвинула мыльницу.

– Я надеюсь, у вас здесь все будет благополучно, и вы не будете скучать, – сказала она.

– Я редко скучаю, – заверила я ее. – Жизнь не настолько длинна, чтобы скучать.

Она не ответила, продолжала, задумавшись, забавляться с умывальником. Вдруг она остановила взгляд своих темно-фиолетовых глаз на моем лице.

– Что именно сказал вам, сестра, мой муж?

Известно, что отвечают на такие вопросы.

– Я поняла с его слов, что вы немного переутомились, вот и все, – бойко сказала я. – И что вы просто хотите, чтобы кто-то заботился о вас и избавил от лишних хлопот.

Она задумчиво наклонила голову.

– Да, – сказала она, – это совершенно верно.

Это было несколько загадочно, но я не собиралась расспрашивать. Вместо этого я сказала:

– Я надеюсь, вы позволите мне помочь вам, в чем потребуется, по дому. Вы не должны давать мне бездельничать.

Она слегка улыбнулась:

– Спасибо, сестра.

Затем она села на кровать и, к некоторому моему удивлению, начала довольно обстоятельный допрос. Я говорю «к некоторому удивлению», потому что с первого взгляда на нее я определила, что миссис Лейднер – леди. А леди, судя по моему опыту, очень редко проявляют интерес к частной жизни людей.

Но миссис Лейднер, казалось, стремилась узнать все, касающееся меня. Где я училась и когда. Отчего меня потянуло на Восток. Почему доктор Райлли меня рекомендовал. Она далее спросила меня, бывала ли я в Америке и нет ли у меня в Америке родственников. Один или два вопроса, которые она мне задала, показались мне совершенно бессмысленными, но их значение я поняла позже.

Затем ее поведение вдруг переменилось. Она улыбнулась теплой лучезарной улыбкой и ласково сказала, что она очень рада моему приезду и что я буду для нее поддержкой.

Она встала с кровати и сказала:

– Вы не хотите подняться на крышу и посмотреть на закат? Он в это время тут восхитителен.

Я охотно согласилась.

Когда мы выходили из комнаты, она спросила:

– Много ли народу было в багдадском поезде? Не было ли каких-нибудь мужчин?

Я ответила, что как-то не особенно обращала внимание. Что были двое французов в вагоне-ресторане накануне вечером, еще была группа из трех человек, которые, как я поняла из их разговора, имели отношение к трубопроводу.

Она кивнула, издав какой-то невнятный звук, как вздох облегчения.

Мы поднялись на крышу.

Там сидела на парапете миссис Меркадо, а доктор Лейднер наклонился, рассматривая груды разложенных рядами камней и керамики. Тут были крупные вещи, которые он называл жерновами, пестами, долотами, каменными топорами, были еще осколки керамики со странными узорами на них, каких я никогда не видела прежде.

– Проходите сюда! – крикнула миссис Меркадо. – Правда, очень красиво?

Действительно, закат был красивый. Хассаньех, с заходящим позади него солнцем, казался каким-то сказочным, а река Тигр выглядела в своих берегах фантастической, не реальной рекой.

– Разве это не красота, Эрик? – сказала миссис Лейднер.

Доктор поднял рассеянный взгляд.

– Очаровательно, очаровательно, – пробормотал он, продолжая сортировать черепки.

Миссис Лейднер улыбнулась.

– Археологов интересует только то, что лежит у них под ногами. Небо, небесные светила для них не существуют, – сказала она.

– Есть такие странные люди, – заметила, хихикнув, миссис Меркадо. – Вы скоро в этом убедитесь, сестра. – Она помолчала немного и добавила: – Мы так рады, что вы приехали. Мы так переживаем за нашу милую миссис Лейднер, ведь правда, Луиза?

– В самом деле? – Ее голос прозвучал неодобрительно.

– Да-да, сестра. Ей в самом деле очень нехорошо. Всякие тревоги и отклонения. Знаете, когда мне говорят о человеке «у него просто нервы», я всегда говорю, что ничего не может быть хуже. Нервы – это сердце и центр всякого человека, разве не так?

«Кошка, кошка», – подумала я.

– Вам не нужно теперь обо мне беспокоиться, Мэри, – сухо сказала миссис Лейднер. – Сестра будет ухаживать за мной.

– Конечно, конечно, – с улыбкой подтвердила я.

– Несомненно, теперь будет все иначе, – сказала миссис Меркадо. – Мы все чувствовали, что ей надо обратиться к врачу или что-нибудь делать. Нервы у нее расшатаны, никудышные нервы, верно, Луиза?

– Да, и до такой степени, что, кажется, я вам действую на нервы своими нервами, – сказала миссис Лейднер. – Давайте лучше поговорим о чем-нибудь более интересном, чем мои противные хвори.

Я поняла тогда, что миссис Лейднер относится к тем женщинам, которые легко наживают себе врагов. В ее тоне ощущалась какая-то равнодушная грубость (нет, я не упрекаю ее за это), которая вызвала румянец на бледных щеках миссис Меркадо. Она еще было попыталась сказать что-то, но миссис Лейднер поднялась и пошла к своему мужу на другую сторону крыши. Сомневаюсь, чтобы он слышал, как она подошла, лишь когда она положила ему на плечо свою руку, он быстро повернулся. На его лице были любовь и как бы нетерпеливый вопрос.

Миссис Лейднер слегка кивнула головой. Вскоре рука в руке они дошли до конца парапета и вместе стали спускаться по лестнице вниз.

– Как он ей предан, правда? – сказала миссис Меркадо.

– Да, – сказала я, – приятно смотреть.

– Что вы на самом деле о ней думаете? – спросила она меня, слегка понизив голос.

– Да ничего особенного, – решительно сказала я. – Просто, мне кажется, немного утомлена.

Ее глаза продолжали буравить меня, как это было за чаем.

– Вы работали в психиатрической клинике? – спросила она.

– Нет, – сказала я. – Господи, почему вы об этом спрашиваете?

Миссис Меркадо немного помолчала.

– Вы знаете, какой она бывает странной? Доктор Лейднер вам рассказывал? – поинтересовалась она.

Я против сплетен о своих больных. С другой стороны, по своему опыту знаю, что зачастую трудно узнать всю правду от родственников, а пока не узнаешь правды, работаешь наугад, и от этого мало пользы. Конечно, когда распоряжается врач – другое дело. Он сообщает все, что вам необходимо знать. Но в данном случае лечащего врача не было. Доктора Райлли никогда сюда в качестве врача не приглашали. Нет, я не была уверена, что доктор Лейднер рассказал мне все, что мог бы рассказать. Часто инстинкт заставляет мужа быть сдержанным – честь ему и хвала, замечу я. Но все-таки чем больше бы я знала, тем лучше могла бы определить, какой линии поведения мне придерживаться. Миссис Меркадо (я отнесла ее мысленно к породе злобных кошачьих) явно умирала от желания поговорить. И, откровенно говоря, как по-человечески, так и по работе, мне хотелось услышать, что она скажет. Можете считать это кумушничеством, как хотите.

– Как я понимаю, миссис Лейднер не совсем нормально себя вела? – сказала я.

Миссис Меркадо неприятно рассмеялась.

– Не совсем нормально? Я бы так не сказала. Пугала она нас до смерти. Раз ночью ей пальцы стучали в окно. Потом кисть, отделенная от руки. Дошло до того, что желтое лицо прижалось к стеклу, а когда она подбежала к окну, там никого не оказалось. Ну, скажу я вам, от этого забегают по спине мурашки.

– Может быть, чьи-то шутки, – предположила я.

– Да нет, выдумывает она все это. Вот три дня назад в обед в деревне, почти за милю отсюда, где идут взрывные работы, раздались взрывы. Она вскочила да как завопит. Доктор Лейднер кинулся к ней и повел себя самым возмутительным образом. «Ничего страшного, дорогая, ничего страшного», – твердил он, не переставая. Мне кажется, сестра, что мужчины таким образом потакают женским истерическим выходкам. Жаль, куда это годится? Выдумкам не следует потворствовать.

– Не следует, если это действительно выдумки, – сухо сказала я.

– А что же это еще?

Я не ответила, потому что не знала, что сказать. Странное дело. Ну, взрывы и крики – это естественно для любого человека в нервозном состоянии. Но эта история с померещившимся лицом и кистью руки – нечто другое. Мне представлялось, что здесь одно из двух: либо миссис Лейднер сочинила это (точно так же, как ребенок, рассказывающий небылицы о чем-нибудь, чтобы сделать себя центром внимания), либо кто-то ее разыгрывает. Такого рода шутку какой-нибудь не лишенный воображения малый вроде мистера Коулмана мог посчитать очень забавной. Я решила получше к нему присмотреться. Нервнобольного можно напугать так до потери рассудка.

Миссис Меркадо сказала, искоса поглядывая на меня:

– Не кажется ли вам, сестра, что так она выглядит интереснее? Женщина, с которой постоянно что-то случается?

– И много ли с ней всякого такого происходило? – спросила я.

– Ну, первый ее муж погиб во время войны, когда ей было только двадцать. Я думаю, это очень трогательно и романтично, не так ли?

– Это просто один из способов самовозвеличения, – сказала я сухо.

– Ой, сестра! Как вы это точно заметили! Это ведь и на самом деле так. Сколько слышишь, как женщины говорят: «Если бы только Дональд – или Артур, или как там его еще звали – был жив». А я себе думаю, а если бы и был, то был бы скорее всего полным, скучным, раздражительным человеком среднего возраста, вот и все.

Стало темнеть, и я предложила спуститься вниз. Миссис Меркадо согласилась и спросила, не хочу ли я посмотреть лабораторию.

– Мой муж находится там, работает.

Я сказала, что очень бы хотела, и мы отправились туда. На столе горела лампа, но никого не было. Миссис Меркадо показала мне кое-какие инструменты и несколько медных украшений, которые были в обработке, а также несколько костей, покрытых воском.

– Где же Джозеф? – забеспокоилась миссис Меркадо.

Мы заглянули в чертежную, где работал Кэри. Он едва поднял голову, когда мы вошли, и я была поражена чрезвычайно напряженным выражением его лица. И я вдруг подумала: «Этот человек дошел до предела. Вот-вот у него будет все валиться из рук». И я вспомнила, что еще кто-то отмечал такую же его напряженность.

Когда мы выходили, я обернулась, чтобы еще раз взглянуть на него. Он склонился над бумагой, и эти сильно выпирающие «как на мертвой голове» кости уж очень были заметны. Может быть, это и чересчур, но мне подумалось, что он словно рыцарь в стародавние времена, который собирается на битву и знает, что ему суждено погибнуть.

И вновь я ощутила какую-то необычную и совершенно необъяснимую силу обаяния этого человека.

Мы нашли мистера Меркадо в общей комнате. Он объяснял какой-то новый способ обработки миссис Лейднер. Она сидела на простом деревянном стуле и вышивала тонким шелком цветы, и я еще раз была поражена ее необыкновенно хрупкой неземной внешностью. Она скорее была похожа на сказочное существо, чем на что-то из плоти и крови.

– Ах, вот где ты, Джозеф! – воскликнула миссис Меркадо. – А мы думали найти тебя в лаборатории.

Он подскочил испуганный и смущенный, как будто появление жены нарушило какую-то магию.

– Я... Мне... мне надо скорей идти, – заикаясь проговорил он. – Я как раз посредине... посредине этого... – Он не закончил фразу и направился к двери.

Миссис Лейднер сказала ему вслед своим нежным певучим голосом:

– Вы должны дорассказать мне как-нибудь в другой раз. Это так интересно.

Она взглянула на нас, улыбнулась очень доброжелательно, но с отсутствующим видом и снова склонилась над вышиваньем.

Через несколько минут она сказала:

– Вон там, сестра, есть немного книг. У нас довольно хорошие книги. Выбирайте и присаживайтесь.

Я подошла к книжной полке. Миссис Меркадо постояла минуту-две, потом повернулась и вышла. Когда она проходила мимо меня, я увидела ее лицо, мне не понравилось его выражение. Оно было перекошено от ярости.

Невольно я вспомнила кое-что из того, что говорила о миссис Лейднер миссис Келси. Мне не хотелось думать, что это правда, потому что миссис Лейднер мне понравилась, но я была озадачена тем, что в ее словах не было и намека на правду.

Я не думаю, что только она была тому виной, но факт оставался фактом: ни милый агли[11] мисс Джонсон, ни обыкновенная маленькая злючка миссис Меркадо никак не могли спорить с ней ни внешностью, ни обаянием. И вообще, мужчины есть мужчины во всех частях света. Я в своей работе часто сталкиваюсь с этим. Меркадо был мелкой рыбешкой, и я считаю, что миссис Лейднер было, в сущности, наплевать на его обожание, но его жену это задевало. Если я не ошибаюсь, это ей было даже очень не безразлично, и она с удовольствием подложила бы миссис Лейднер свинью, если б могла.

Я смотрела на сидящую миссис Лейднер, как она занимается вышиванием прелестных цветов, такая далекая, отсутствующая. Я почему-то почувствовала, что мне надо предупредить ее. Мне показалось, что она, наверное, не представляет себе, насколько глупыми и жестокими могут быть ревность и ненависть и как мало надо для того, чтобы их вызвать.

И тут я сказала себе: «Эми Ледеран, ты – дура. Миссис Лейднер не девочка. Ей почти сорок, если даже не уже сорок, и она должна знать о жизни все, что следует».

И вместе с тем мне казалось, что все равно она, может быть, не знает. Такой у нее странный, невинный взгляд.

Я попыталась представить себе, какая у нее была жизнь. Я знала, что замужем за доктором Лейднером она всего лишь два года. А как сказала миссис Меркадо, первый ее муж умер почти пятнадцать лет назад.

Я подошла и устроилась около нее с книгой, но ненадолго. Вскоре мне уже пришлось идти мыть руки перед едой. Ужин был отличный – какое-то совершенно блестящее кэрри[12]. Все рано пошли спать, и я была рада этому, потому что устала.

Доктор Лейднер прошел со мной в мою комнату, чтобы убедиться, что у меня есть все необходимое.

Он тепло пожал мне руку и с чувством сказал:

– Вы понравились ей, сестра. Она сразу к вам привыкла. Я очень рад. Чувствую, что теперь все наладится.

Его горячность была прямо мальчишеской.

Я тоже чувствовала, что миссис Лейднер расположилась ко мне, и мне это было приятно.

Но я не вполне разделяла его уверенность. Я почему-то чувствовала, что все намного сложнее, чем он себе представляет.

Было что-то, чего я не могла уловить. Но я ощущала это что-то в атмосфере экспедиции.

У меня была удобная кровать, но я плохо спала из-за всего этого. Я слишком много думала.

У меня не выходили из головы строчки стихотворения Китса,[13] которые мне приходилось учить еще ребенком. Я никак не могла их как следует вспомнить, и это действовало мне на нервы. Это было стихотворение, которое я всегда ненавидела, наверное, из-за того, что мне надо было его выучить, хотела я того или нет. Но почему-то, когда я проснулась в темноте, я впервые увидела в нем некоторую красоту. «Зачем, о рыцарь, бродишь ты печален (как это?) – бледен, одинок?..» Мне в первый раз представилось лицо рыцаря, и это было лицо мистера Кэри – мрачное, напряженное, бронзовое от загара лицо, как у тех бедных молодых людей, которые мне запомнились, когда я девочкой во время войны... и я пожалела его, а потом я снова уснула и увидела, что Belle Dame sans Merci[14] была миссис Лейднер, и она клонилась вбок на лошади, а в руках у нее была вышивка с цветами, и потом лошадь споткнулась, и вокруг оказались кости, покрытые воском. Я проснулась вся в мурашках и сказала себе, что мне на ночь ни в коем случае нельзя есть кэрри.

## Глава 7. ЧЕЛОВЕК У ОКНА

Я думаю, что нужно сразу пояснить, что в этой истории не будет местного колорита. Я ничего не понимаю в археологии и не считаю, чтобы мне этого так уж хотелось. Выкапывать людей и города, которые захоронены или разрушены, для меня занятие бессмысленное. Мистер Кэри, бывало, говорил мне, что я не обладаю характером археолога, и я нисколько не сомневаюсь, что он был абсолютно прав.

В первое утро после моего приезда мистер Кэри спросил, не хочу ли я пойти посмотреть дворец, который он планирует, как он выразился. Хотя как можно планировать вещи, которые существовали давным-давно? Я это отказываюсь понимать! Итак, я сказала, что хочу, и, честно говоря, меня это немного заинтересовало. Как выяснилось, этому дворцу было почти три тысячи лет.

Я задумалась, какими же были дворцы в те времена, может быть, что-то похожее на гробницу Тутанхамона, которую я видела на фотографиях. Но не поверите, не на что было смотреть, кроме грязи! Всего-навсего грязные стены из какого-то ила около двух футов высоты. Мистер Кэри привел меня сюда и принялся рассказывать, какой здесь был большой двор, и какие всякие апартаменты, и верхний этаж, и разные другие помещения, которые выходили на центральный двор. А я все думала: «Ну откуда это ему известно», – но, конечно, из вежливости молчала. Прямо скажу, это было полное разочарование. Все раскопки теперь представлялись мне просто грязью. Ни мрамора, ни золота – ничего красивого. Дом моей тетки в Криклвуде произвел бы более сильное впечатление в качестве руин! А эти древние ассирийцы, или как там их, еще называли себя царями. Когда мистер Кэри завершил показ своих «дворцов», он передал меня отцу Лавиньи, который показал мне остальную часть холма. Я слегка побаивалась отца Лавиньи: монах, иностранец, такой низкий голос и все прочее. Но он оказался довольно любезным, хотя и рассеянным. Иногда я чувствовала, что мы почти одинаково далеки ото всего этого.

Миссис Лейднер позднее объяснила мне это. Она сказала, что отца Лавиньи интересуют только «письменные документы», как она выразилась. Они все писали на глине, эти странные люди, к тому же языческими значками, но вполне осмысленно. Были даже школьные, как она сказала, таблетки, или плитки, – урок учителя на одной стороне, а работа ученика на обратной. Признаюсь, это было мне очень интересно, это кажется таким человечным, если вы понимаете, что я имею в виду.

Отец Лавиньи прошелся со мной по месту проведения работ и показал мне, что было храмами или дворцами, а что было частными домами, а также место, которое, как он сказал, было древним Аккадским кладбищем[15]. Разговаривал он смешно, как-то разбросанно, скажет что-нибудь об одном и вдруг переходит на другую тему.

– Странно, что вы сюда приехали, – сказал он. – Значит, миссис Лейднер действительно больна?

– Не могу сказать, что больна, – осторожно ответила я.

– Она странная женщина, – добавил он. – Я думаю, опасная женщина.

– Что вы хотите этим сказать? Опасная? Чем опасная? – спросила я.

– Я думаю, она жестокая, – сказал он. – Да, я думаю, что она именно жестокая.

– Простите, – возмутилась я, – вы говорите глупости.

– Вы не знаете женщин так, как я. – И он покачал головой.

Смешно, подумала я, монах – и говорит такие вещи. Но я тут же сообразила, что он мог немало всякого услышать на исповеди. И все же я засомневалась, потому что не была уверена, исповедуют ли монахи, возможно, только священники исповедуют. Нет, он, конечно, монах: эта длинная ряса, подметающая мусор, четки и все такое.

– Да, она может быть жестокой, – сказал он в задумчивости. – Я в этом совершенно уверен. И все же, несмотря на то, что она такая крепкая – как камень, как мрамор, – все же она боится. Чего она боится?

Это, подумала я, все бы мы хотели знать.

Возможно, муж все же знает, но вряд ли кто-нибудь еще, кроме него.

Он внезапно глянул на меня своими блестящими черными глазами.

– Странно здесь? Вы не считаете, что странно? Или вполне естественно?

– Не вполне естественно, – сказала я в раздумье. – Довольно прилично, что касается устройства, но нет чувства полного спокойствия.

– Мне как-то не по себе. Мне кажется, – у него вдруг усилился акцент, – мне кажется, что что-то готовится. Доктор Лейднер тоже не совсем спокоен. Значит, и его что-то волнует.

– Здоровье его жены?

– Наверное. Но и что-то еще. Есть, как бы это сказать, какое-то напряжение.

Да, совершенно точно, именно напряжение.

На этом закончился тогда наш разговор, потому что подошел доктор Лейднер. Он показал мне только что вскрытую могилу ребенка. Довольно трогательно: маленькие косточки, несколько горшков и какие-то маленькие крапинки, которые доктор Лейднер определил как ожерелье из бисера.

А рабочие меня рассмешили. Никогда не видела такую массу пугал – все в длинных юбках, в лохмотьях, а головы повязаны, как будто у них зубы болят. И когда они ходили взад и вперед, нося корзины с землей, они пели – по крайней мере, я думаю, что это считалось пением, – страшно монотонное пение, которое продолжалось без перерыва снова и снова. Я заметила, у многих были ужасные глаза – покрытые какими-то выделениями, а у нескольких человек наполовину слепые. Я только подумала, какие это жалкие люди, как доктор Лейднер сказал:

– Неплохо выглядит эта партия мужчин, не правда ли?

Вот ведь до чего странно устроен мир, как два разных человека могут видеть в одной и той же вещи каждый свое. Я не очень ясно выразилась, но вы можете понять, что я имею в виду.

Спустя некоторое время доктор Лейднер объявил, что он возвращается домой выпить чашку чая. Мы вместе пошли обратно, и он рассказывал мне всякую всячину. И когда он объяснял, все было совсем иначе. Я как будто видела все, что должно было тут быть, – улицы и дома; он показал мне печи, в которых пекли хлеб, и сказал, что арабы и в наше время пользуются почти такими же печами.

Мы возвратились в дом и обнаружили, что миссис Лейднер уже встала. Она выглядела сегодня лучше – не такая осунувшаяся и слабая. Почти тут же подали чай, и доктор Лейднер рассказал ей, что происходило утром на раскопках. Потом он пошел обратно на работу, а миссис Лейднер спросила меня, не хочу ли я посмотреть некоторые сделанные ими находки. Конечно, я сказала «да», и она повела меня в комнату древностей. Там лежало много всего, в основном, как мне показалось, битых горшков или еще чего-то, что было отремонтировано и склеено. Все это можно бы выбросить, подумала я.

– Ой-ё-ёй, – сказала я. – Как жалко, что все они такие битые, правда? И стоит ли их хранить?

Миссис Лейднер слегка улыбнулась.

– Смотрите, чтобы Эрик вас не услышал. Горшки его интересуют больше всего, ведь это такая древность – им может быть не менее семи тысяч лет.

И она объяснила, что некоторые из них из самого глубокого раскопа у основания холма, что тысячи лет назад они разбились и были починены битумом, что показывает, что люди тогда ценили свои вещи так же, как и в наше время.

– А теперь, – сказала она, – я покажу вам кое-что поинтереснее. – И она сняла с полки коробку и показала мне красивый золотой кинжал с темно-синими камнями на рукоятке.

Я вскрикнула от удовольствия.

Миссис Лейднер засмеялась.

– Да, всем нравится золото! Кроме моего мужа.

– Почему же доктор Лейднер не любит его?

– Ну, начнем с того, что оно дорого обходится. Рабочим, которые его найдут, надо платить по весу золота.

– Господи! – воскликнула я. – Это почему же?

– О, это так принято. Прежде всего это предотвращает кражи. Видите ли, если они все же совершат кражу, предмет уже не будет представлять собой археологическую ценность, останется только стоимость металла. Они могут переплавить его. Так что мы заботимся об их честности, – улыбнулась она.

Она сняла еще один поднос и показала очень красивую золотую застольную чашу с узором на ней из голов баранов.

Я снова вскрикнула.

– Красиво, не правда ли? Это из могилы правителя. Мы находили и другие царские могилы, но большинство из них были разграблены. Эта чаша – наша лучшая находка. Одна из красивейших когда-либо где-либо найденных. Древний Аккад. Уникум.

Вдруг, нахмурившись, миссис Лейднер поднесла чашу к глазам и поцарапала слегка ногтем.

– Вот странно! На ней воск. Кто-то заходил сюда со свечой. – Она отколупнула маленькую вощинку и поставила чашу на место.

Потом она показала мне какие-то своеобразные маленькие терракотовые фигурки, но большинство из них были просто непристойны. Отвратительны были эти древние люди.

Когда мы вернулись к портику, миссис Меркадо сидела и полировала ногти. Она, любуясь, держала руки перед собой. Я подумала про себя, что ничего более идиотского, чем этот оранжево-красный цвет, и представить себе нельзя.

Миссис Лейднер принесла с собой из комнаты древностей очень тоненькое маленькое блюдце, разбитое на кусочки, и стала его склеивать. Я последила за ней с минуту и спросила, не нужна ли ей помощь.

– О да. Тут еще много есть. – Она достала целую груду битой керамики, и мы принялись за работу.

Я вскоре освоилась, и она похвалила мои способности. Я полагаю, что у большинства медсестер ловкие пальцы.

– Какие все занятые! – сказала миссис Меркадо. – Я чувствую себя ужасной бездельницей. Конечно, я бездельница.

– Ну и что же, если вам так нравится. – В голосе миссис Лейднер было полное равнодушие.

В двенадцать был ленч. После этого доктор Лейднер и мистер Меркадо обрабатывали керамику, поливая ее раствором соляной кислоты. Один горшок стал восхитительного темно-фиолетового цвета, а на другом проступил рисунок рогов быка. Прямо колдовство какое-то. Вся засохшая грязь, которую ничем не отмоешь, как бы вспенилась и улетучилась.

Мистер Кэри и мистер Коулман пошли на раскопки, а мистер Рейтер отправился в фотолабораторию.

– Ты чем будешь заниматься? – спросил доктор Лейднер жену. – Я думаю, немножко отдохнешь?

Я поняла, что миссис Лейднер обычно ложится днем отдыхать.

– Я отдохну часок, потом, может быть, немного пройдусь.

– Хорошо. Сестра тоже пойдет с тобой?

– Конечно, – сказала я.

– Нет, нет, – возразила миссис Лейднер. – Я люблю прогуливаться одна. Сестра не должна чувствовать, что она настолько связана службой, что ей не разрешается упускать меня из поля зрения.

– О, – сказала я, – но мне хотелось бы пойти.

– Но, право, я бы предпочла, чтобы вы не ходили, – довольно твердо заявила она, совершенно не допуская возражений. – Мне надо время от времени бывать одной. Мне это необходимо.

Я, конечно, не настаивала. Но когда я сама отправилась немножко отдохнуть, меня вдруг осенило: как это миссис Лейднер с ее болезненными страхами отправляется прогуливаться в одиночестве, без всякой охраны.

Когда в половине четвертого я вышла из комнаты, двор был пуст, если не считать боя у большой медной ванны, который мыл керамику, и мистера Эммотта, который разбирал и складывал ее. Когда я подошла к ним, через арку вошла миссис Лейднер. Она выглядела живее, чем мне ее приходилось видеть прежде. Глаза у нее блестели, она была в приподнятом, почти веселом настроении.

Из лаборатории вышел доктор Лейднер и присоединился к ней. Он показывал ей большое блюдо с нарисованными на нем рогами быка.

– Доисторические слои чрезвычайно продуктивны, – сказал он. – Сезон пока идет успешно. Находка того захоронения в начале – это настоящая удача. Единственный, кто мог бы пожаловаться, – это отец Лавиньи. Таблеток у нас пока что кот наплакал.

– Он, кажется, не очень-то много поработал и с теми, что у нас есть, – сухо сказала миссис Лейднер. – Эпиграфист он, может быть, хороший, но страшно ленив. Спит целыми днями.

– Недостает нам Берда, – сказал доктор Лейднер. – А этот человек несколько поражает меня своей неортодоксальностью, хотя, конечно, я не настолько компетентен, чтобы судить. Но один-два его перевода были, мягко говоря, странными. Я вряд ли, например, могу поверить, что он прав с надписями на кирпиче, и все же ему виднее.

После чая миссис Лейднер спросила, не хочу ли я пройтись к реке. Я подумала, возможно, она опасается, что обидела меня, не взяв с собой ранее.

Я решила показать ей, что не обидчива, и сразу приняла приглашение.

Стоял восхитительный вечер. Дорожка вела нас между полями ячменя, потом среди цветущих фруктовых деревьев. Наконец мы вышли к берегу Тигра. Сразу слева от нас был Телль, где рабочие пели свою странную монотонную песню. Немного правее было большое водоподъемное колесо, оно издавало странный стонущий звук. Он вначале заставлял меня стискивать зубы. Но потом я полюбила его, и он стал действовать на меня успокаивающе. За водяным колесом находилась деревня, из которой было большинство рабочих.

– Довольно красиво, не правда ли? – сказала миссис Лейднер.

– Очень умиротворяюще, – сказала я. – Мне кажется забавным быть настолько далеко ото всего.

– Далеко ото всего, – повторила миссис Лейднер. – Да, здесь, по крайней мере, можно чувствовать себя в безопасности.

Я внимательно посмотрела на нее, но, думаю, она скорее говорила сама с собой, чем со мной, и не сознавала, что я ее слушаю.

Мы пошли домой.

Вдруг миссис Лейднер сжала мне руку с такой силой, что я чуть не закричала.

– Кто это там, сестра? Что он делает?

Впереди, на некотором расстоянии от нас, как раз там, где дорожка проходила около экспедиционного дома, стоял мужчина. Одет он был по-европейски, и казалось, что он стоит на цыпочках и пытается заглянуть в одно из окон.

Пока мы присматривались к нему, он оглянулся, увидел нас и сразу же пошел по дорожке в нашу сторону. Я почувствовала, что миссис Лейднер стала еще сильнее сжимать мою руку.

– Сестра, – шептала она. – Сестра...

– Ничего страшного, моя дорогая, ничего страшного, – увещевающе проговорила я.

Мужчина прошел вперед, миновав нас. Это был житель Ирака, и, как только миссис Лейднер увидела его вблизи, она со вздохом расслабилась.

– А, так он житель Ирака, – сказала она.

Мы пошли дальше своей дорогой. Проходя мимо, я взглянула на окна. Они были не только закрыты на засовы, но были еще и слишком высоко от земли, чтобы можно было заглянуть вовнутрь: уровень земли здесь был ниже, чем во внутреннем дворе.

– Наверное, простое любопытство, – сказала я.

Миссис Лейднер кивнула.

– Только и всего. Но минуту назад я подумала... – И она вдруг замолкла.

«Что же вы подумали? – засело у меня в голове. – Что вы подумали?

Но теперь я знала, что миссис Лейднер боялась определенного существа из плоти и крови – человека.

## Глава 8. НОЧНАЯ ТРЕВОГА

Какие же события за неделю, которая прошла со времени моего прибытия в Телль-Яримьях, следует отметить? Это решить нелегко.

Оглядываясь назад, сейчас, когда я знаю все, я могла бы отметить великое множество свидетельств и признаков, на которые тогда не обращала внимания.

Однако для того, чтобы рассказать все как следует, но порядку, я попытаюсь восстановить то мое состояние, в котором я, озадаченная, встревоженная, все больше сознающая, что что-то не так, находилась в то время.

Но одно было совершенно ясно и тогда – странное чувство напряжения и скованности не придумали. Оно было неподдельным. Даже Билл Коулман, лишенный особой чувствительности, высказался по этому поводу.

– Это местечко сидит у меня в печенках, – услышала я его слова. – Здесь собралась такая мрачная компания.

Это он Дейвиду Эммотту говорил, второму помощнику. Я испытывала симпатию к мистеру Эммотту и его неразговорчивость не считала признаком недружелюбия. Что-то в нем казалось очень прочным и в атмосфере, где было непонятно, кто что думает и чувствует, внушало спокойствие.

– Да, – ответил он мистеру Коулману. – В прошлом году такого не было. – Но он не стал распространяться и ничего больше не сказал.

– Чего я не могу понять, так зачем все это нужно? – удрученно сказал мистер Коулман.

Эммотт пожал плечами, но ничего не ответил.

У меня был разговор с мисс Джойсон, проливающий кое на что свет. Мне она очень нравилась. Она была умела, практична и сообразительна. У нее существовал, это несомненно, своеобразный культ героя в отношении мистера Лейднера. Поэтому она рассказала мне историю его жизни, начиная с юношеских лет. Она знала все площадки, где он вел раскопки, и их результаты. Я почти готова поклясться, что она могла бы цитировать все его лекции, которые он когда-либо прочел. Она считала его, как она сказала, превосходнейшим полевым археологом.

– И он такой простой. Совершенно не от мира сего. Он не знает значения слова тщеславие. Только по-настоящему великий человек может быть таким простым.

– Несомненно, – сказала я. – Большим людям ни к чему важничать.

– И он к тому же такой веселый. Я не в силах передать вам, как мы, бывало, развлекались... он, Ричард Кэри и я – мы с первых лет здесь. Компания у нас подобралась удачная. Ричард Кэри работал с ним еще в Палестине. Они дружат что-то около десяти лет. А я знаю его – семь.

– Красивый мужчина мистер Кэри, – сказала я.

– Да, я думаю, да, – неожиданно резко произнесла она.

– Только он такой немного тихий, ведь верно?

– Раньше он не был таким, – быстро сказала мисс Джонсон. – Лишь после...

– После?.. – подхватила я.

– Да, – мисс Джонсон как-то особенно повела плечами, – мало ли что меняется в наше время.

Я не ответила. Я надеялась, что она продолжит, – и она продолжила, предварив свой рассказ легкой усмешкой и делая вид, что серьезно к этому не относится.

– Боюсь, что я старая женщина и несколько консервативна. Но мне кажется, что, если жена археолога по-настоящему не интересуется его работой, разумнее ей не сопровождать экспедицию. Часто это ведет к трениям.

– Миссис Меркадо... – робко заметила я.

– Ну что вы! – немедленно отмела она мое предположение. – Нет, я имею в виду миссис Лейднер. Она прелестная женщина, и можно понять, почему доктор Лейднер, попросту говоря, прямо рехнулся из-за нее. Нельзя не видеть, что она здесь не к месту. Она как-то все выбивает из колеи.

Так, значит, мисс Джонсон, как и миссис Келси, считает, что именно миссис Лейднер – причина напряженности обстановки. Но какое же это имеет отношение к собственным страхам миссис Лейднер?

– Это выводит его из равновесия, – убежденно продолжала мисс Джонсон. – Я, конечно, преданный, но ревнивый старый пес. И мне не нравится видеть его таким усталым и издерганным. Все его помыслы должны быть направлены на работу и не отвлекаться на жену и ее глупые страхи! Если нервы не позволяют ей ездить в отдаленные места, ей надо оставаться в Америке. Терпеть не могу людей, которые приезжают, а потом только и делают, что ворчат! – Видно, испугавшись, что она сказала больше, чем следует, она продолжала: – Конечно, я ее как женщину обожаю. Она восхитительна, и она может сводить мужчин с ума, если захочет.

И этим тема была исчерпана.

А я подумала: вечно – одно и то же, как только собираются вместе женщины, обязательно возникает ревность. Совершенно очевидно, что мисс Джонсон недолюбливает жену шефа (что может быть естественно), и я вряд ли ошибусь, если скажу, что миссис Меркадо просто ненавидит ее.

И еще один человек, который не любит миссис Лейднер, – это Шийла Райлли. Она несколько раз приезжала на раскопки, один раз на машине и два раза с каким-то молодым человеком на лошади – разумеется, я имела в виду на двух лошадях. У меня даже возникло подозрение, что она питает слабость к молчаливому молодому американцу. Когда он дежурил на раскопках, она, бывало, оставалась поболтать с ним. И по-моему, он тоже был увлечен ею.

Однажды миссис Лейднер высказалась, на мой взгляд, довольно необдуманно, по этому поводу за ленчем.

– Девица доктора Райлли продолжает охотиться за Дейвидом, – сказала она, слегка посмеиваясь. – Бедный Дейвид, она выслеживает вас даже на раскопках! До чего глупы девчонки!

Мистер Эммотт не ответил, но сквозь загар на его лице проступил румянец. Он поднял голову и взглянул ей прямо в глаза. Очень любопытен был этот прямой, твердый взгляд с каким-то вызовом.

Она вяло улыбнулась и стала смотреть в сторону.

Я слышала, как отец Лавиньи что-то пробормотал, но когда я осведомилась:

– Простите, что?.. – он только покачал головой и повторять не стал. В тот же день мистер Коулман сказал мне:

– Собственно говоря, мне сначала миссис Лейднер не нравилась. Она, бывало, готова была перегрызть мне горло, как только я открывал рот. Но теперь я стал ее лучше понимать. Одна из самых добрых женщин, каких я встречал. Ловишь себя на том, что несешь всякую чушь, сам не знаешь о чем. Она вот напала на Шийлу, ну и что ж, Шийла не раз была с ней чертовски груба. Что самое плохое в Шийле – это невоспитанность. А характер, что у дьявола.

Этому можно было верить. Доктор Райлли избаловал ее.

– Конечно, она может позволить себе проявлять характер, поскольку она единственная в округе молодая девушка. Но это не оправдывает то, как она разговаривает с миссис Лейднер, как будто миссис Лейднер ее двоюродная бабка. Миссис Лейднер отнюдь не какая-нибудь кляча, она чертовски интересная женщина. Пожалуй, как те сказочные красавицы, что выходят из болот и заманивают светом. Да, – с горечью добавил он, – никогда вы не услышите, чтобы Шийла кого-нибудь заманила. У нее все только одно – отчитывать парней.

Я чуть не забыла еще о двух инцидентах, совершенно различных по характеру.

Один произошел, когда я пошла в лабораторию принести ацетон, чтобы снять с пальцев клей после ремонта керамики. Мистер Меркадо сидел в углу, голова на руках, и я вообразила, что он спит. Я взяла нужную мне бутылку и ушла.

В тот же вечер, к моему великому удивлению, миссис Меркадо напала на меня.

– Вы бутылку с ацетоном брали из лаборатории?

– Да, – сказала я, – брала.

– Вы прекрасно знаете, что в комнате древностей всегда стоит ацетон, – довольно сердито сказала она.

– Правда? Я не знала.

– Я думаю, вы знали! Просто вам захотелось пошпионить. Знаю я, какие бывают медицинские сестры.

Я широко раскрыла от удивления глаза.

– Не понимаю, о чем это вы, миссис Меркадо, – сказала я с возмущением. – Уверяю вас, я ни за кем не собиралась шпионить.

– Ах нет! Конечно, нет. Вы что думаете, я не знаю, зачем вы здесь?

Право, я подумала, что она, должно быть, выпила. Я ушла прочь, не говоря ни слова. Но мне показалось это очень странным.

Во втором событии не было ничего особенного. Я пыталась подманить куском хлеба хорошенького щенка. Однако он, как все арабские собаки, был очень осторожен. Он был убежден, что я задумала что-то нехорошее. Он ускользнул. Я за ним – за арку, за угол дома. Я настолько резко свернула, что налетела на отца Лавиньи и еще одного человека, которые стояли вместе. В следующий момент я поняла, что человек этот был тот самый, которого мы заметили с миссис Лейднер, когда он пытался заглянуть в окно.

Я извинилась, и отец Лавиньи улыбнулся. Попрощавшись с этим человеком, он повернулся и пошел со мной в дом.

– Вы знаете, – сказал он, – мне очень стыдно. Я занимаюсь восточными языками, но никто из рабочих меня не понимает! Унизительно, как вы думаете? Я проверял свой арабский на этом человеке, он горожанин. Хотел посмотреть, не пойдут ли у меня дела лучше, – но все безуспешно. Лейднер говорит, что я плохо говорю по-арабски.

Вот и все. Но у меня мелькнула мысль: странно, что тот же самый человек продолжает околачиваться вокруг дома.

В эту ночь у нас была паника.

Было, должно быть, два часа ночи. Я сплю чутко, как и следует медсестрам. Я проснулась и сидела на кровати, когда моя дверь открылась.

– Сестра, сестра!

Это был голос миссис Лейднер, тихий, настойчивый. Я чиркнула спичкой и зажгла свечу. Миссис Лейднер стояла у дверей в длинном синем халате, казалось, она онемела от ужаса.

– Кто-то... кто-то в комнате рядом с моей... Я слышала, как он скреб по стене.

Я вскочила с постели и подошла к ней.

– Ничего страшного, – сказала я, – вы со мной, не бойтесь, дорогая.

– Будите Эрика, – прошептала она.

Я кивнула, выбежала и постучала мистеру Лейднеру. Через минуту он был с нами. Миссис Лейднер сидела у меня на кровати, она прерывисто дышала.

– Я слышала его, – сказала она. – Я слышала, как он скреб по стене.

– Кто-то в комнате древностей? – вскрикнул доктор Лейднер и выбежал вон.

А я отметила, насколько по-разному эти двое отреагировали. Страх у миссис Лейднер был только за себя, а доктор Лейднер сразу забеспокоился о дорогих его сердцу сокровищах.

– Комната древностей! – перевела дух миссис Лейднер. – Ну, конечно! Какая я глупая!

Одернув и затянув на себе халат, она позвала меня с собой. Не осталось и следа от ее панического страха.

Мы пришли в комнату древностей и обнаружили там доктора Лейднера и отца Лавиньи. Последний тоже услышал шум, поднялся, чтобы узнать, в чем дело, и ему показалось, что он видел свет в комнате древностей. Он замешкался, надевая шлепанцы и отыскивая фонарь, и никого не обнаружил, когда добрался сюда. Дверь к тому же была должным образом закрыта, как и полагается в ночное время.

Пока он убеждался, что ничего не взято, к нему подошел доктор Лейднер.

Ничего больше выяснить было нельзя. Наружная дверь под аркой была заперта. Караульные клялись, что никто не мог пробраться снаружи, но так как они наверняка крепко спали, это было неубедительно. Ни следов, ни отметин незваный гость не оставил.

Возможно, что миссис Лейднер разбудил шум, созданный отцом Лавиньи, когда он снимал с полок ящики, чтобы убедиться, что все в порядке.

С другой стороны, отец Лавиньи был уверен, что слышал шаги под своим окном и видел мерцающий свет, возможно, от фонаря, в комнате древностей.

Больше никто ничего не видел и не слышал.

Этот инцидент имеет значение в моем повествовании, потому что он побудил миссис Лейднер высказать мне на следующий день все, что у нее накопилось.

## Глава 9. РАССКАЗ МИССИС ЛЕЙДНЕР

Мы завершили ленч. Миссис Лейднер, как обычно, отправилась в свою комнату отдохнуть. Я уложила ее в кровать со множеством подушек, подала книгу и уже вышла из комнаты, когда она меня окликнула:

– Не уходите, сестра. Я кое-что хочу вам рассказать.

Я вернулась в комнату.

– Прикройте дверь.

Я повиновалась.

Она встала с кровати и стала ходить взад-вперед по комнате. Можно было понять, что она решается на что-то, и я не хотела мешать ей. Она явно была в нерешительности.

Наконец она, казалось, собралась с духом, повернулась ко мне и сказала:

– Присядьте.

Я, едва дыша, села за стол.

– Вы, должно быть, теряетесь в догадках, что здесь происходит? – взволнованно начала она.

Я кивнула, не произнеся ни слова.

– Я решилась рассказать вам все! Я должна рассказать кому-то, иначе сойду с ума.

– Да, – сказала я. – Я думаю, в любом случае это правильно. Нелегко разобраться, что лучше сделать, когда тебя держат в неведении.

Она прекратила беспокойно шагать и посмотрела мне в лицо.

– Знаете, чего я боюсь?

– Какого-то человека, – сказала я.

– Да, но я сказала не «кого», я сказала – «чего».

Я ждала.

– Я боюсь, что меня убьют! – сказала она.

Вот теперь все ясно. Я старалась не проявлять особой заинтересованности. Она, по-моему, была близка к истерике.

– Господи, – сказала я. – Так в этом-то и все дело, да?

Тогда она начала смеяться. Она смеялась и смеялась – и слезы бежали по ее лицу.

– Как вы это сказали! – Она задыхалась. – Как вы сказали, в этом...

– Полно, полно, – сказала я. – Так не годится.

Я говорила отчетливо и требовательно. Я заставила ее сесть в кресло, прошла к умывальнику, намочила холодной водой губку и обтерла ей лоб и виски.

– Хватит глупостей, – сказала я. – Расскажите мне спокойно по порядку обо всем, что здесь происходит.

Это утихомирило ее. Она уселась прямее и заговорила своим обычным голосом.

– Вы, сестра, – сокровище, – сказала она. – Я чувствую себя с вами, словно мне пять лет. Я вам сейчас все расскажу.

– Вот и хорошо, – сказала я. – Время у нас есть, не спешите.

Она стала рассказывать медленно, неторопливо.

– Девушкой двадцати лет я вышла замуж за молодого человека из Госдепартамента. Шел 1918 год.

– Я знаю, – сказала я. – Миссис Меркадо мне рассказывала. Он был убит в войну.

Но миссис Лейднер покачала головой.

– Это она так думает. Все так думают. На самом деле все не совсем так. Я была патриоткой до фанатизма, полной энтузиазма сестрой милосердия, в общем – идеалисткой. Несколько месяцев спустя после замужества я обнаружила – благодаря совершенно непредвиденному обстоятельству, – что мой муж – шпион, на жалованье у Германии. Я узнала, что информация, поставленная им, привела к потоплению американского транспорта и гибели сотен людей. Не знаю, как бы поступили другие на моем месте... Но расскажу вам, что сделала я. Я сразу пошла к своему отцу, который служил в военном департаменте, и рассказала ему всю правду. Да, Фредерик был убит – но он был убит в Америке – расстрелян как шпион.

– Боже, боже! – воскликнула я. – Какой ужас!

– Да, – сказала она. – Это было ужасно. Он был такой добрый... благовоспитанный... И в то же время... Но я ни минуты не колебалась. Может быть, я была не права.

– Трудно сказать, – сказала я. – Уверяю вас, что не знаю, что бы я сделала.

– То, что я вам говорю, никогда не было известно за пределами Государственного департамента. Официально мой муж ушел на фронт и был убит. Меня очень жалели и были очень добры, как ко вдове военного.

В ее голосе была горечь, а я понимающе кивала.

– Многие хотели жениться на мне, но я всегда отказывала. Слишком тяжел был для меня удар. Я не чувствовала, что смогла бы кому-то снова довериться.

– Да, я могу представить подобное состояние.

– А потом я дрогнула. Я очень полюбила одного молодого человека. И случилась поразительная вещь! Я получила анонимное письмо от Фредерика, в нем говорилось, что, если я когда-нибудь выйду замуж за другого мужчину, он меня убьет!

– От Фредерика? От вашего умершего мужа?

– Да. Разумеется, я подумала сначала, что сошла с ума или грежу... В конце концов пошла к отцу. Он рассказал мне правду. Мой муж не был расстрелян. Он бежал – но его побег не принес ему ничего хорошего. Несколько недель спустя он попал в железнодорожную катастрофу, и его тело было обнаружено среди прочих. Мой отец скрыл от меня факт его бегства, а поскольку он все равно умер, отец не видел причины рассказывать мне что-нибудь о нем.

Но письмо, которое я получила, открыло совершенно новые возможности. Может быть, это было свидетельство того, что мой муж все еще жив?

Мой отец занимался этим делом очень тщательно, и он заявил, что, насколько смертный может быть уверен, тело Фредерика, которое было похоронено, было телом Фредерика. Произошла некоторая степень обезображивания, так что он не мог утверждать с абсолютной железной определенностью, но он снова и снова повторял свое торжественное заверение в том, что Фредерик мертв и что это письмо было жестоким злонамеренным обманом.

Подобные вещи случались не раз. Если я, казалось, готова была сблизиться с каким-нибудь из мужчин, я получала письмо с угрозой.

– Почерк вашего мужа?

– Трудно сказать. У меня не было его писем. Я могла судить только по памяти, – медленно сказала она.

– Не было ли намеков или особых словечек, употребление которых помогло бы удостовериться, что это действительно он?

– Нет. Были у нас кое-какие, например, имена уменьшительные, которыми мы называли друг друга. Если бы хоть одно из них было бы упомянуто, тогда бы я была совершенно уверена.

– Да, – сказала я задумчиво. – Странно, не похоже, значит, что писал ваш муж. Но мог ли быть это кто-нибудь другой?

– Есть такая вероятность. У Фредерика был младший брат, к моменту нашей свадьбы ему было лет десять-двенадцать. Он боготворил Фредерика, и Фредерик был предан ему. Его звали Уильям. Что теперь с этим мальчиком, я не знаю. Мне представляется возможным, что он мог посчитать меня виновницей гибели брата. А он фанатично обожал Фредерика, он даже ревновал его ко мне... И, кто знает, не он ли это все выдумал в качестве наказания?

– Возможно, – сказала я. – Поразительно, как в детской памяти запечатлеваются потрясения.

– Я знаю, этот мальчик мог посвятить свою жизнь мести.

– Ну и что же дальше?

– Больше нечего рассказывать. Я встретила Эрика три года назад. Я и не собиралась выходить замуж, но Эрик заставил меня изменить решение. До самого дня свадьбы я ожидала письма с угрозой. Оно не пришло. Кто бы ни был автор, я решила, что он либо умер, либо устал от своего жестокого развлечения. Через два дня после свадьбы я получила вот это.

Придвинув к себе небольшой «дипломат», который был на столе, она открыла его, вынула письмо и передала мне.

Чернила слегка выцвели. Оно было написано почерком, похожим на женский с наклоном влево.

> Вы не послушались. Теперь вам не скрыться. Вы должны быть женой только Фредерика Боснера! Вам придется умереть.

> – Я была напугана, но не настолько, как могла бы. То, что со мной был Эрик, позволило мне чувствовать себя защищенной. Потом, месяцем позже, я получила второе письмо.

> Я не забыл. Обдумываю свой план. Вы должны умереть. Почему вы не послушались?

> – Ваш муж знает об этом?

Миссис Лейднер ответила медленно:

– Он знает, что мне угрожают. Когда пришло второе письмо, я показала ему оба. Он был склонен считать, что все это мистификация. Он подумал также, что, может быть, кто-то хочет меня шантажировать, создавая видимость того, что мой муж жив. – Она сделала паузу и продолжила: – Несколько дней спустя, после того как я получила второе письмо, мы едва избежали гибели от отравления газом. Кто-то вошел в квартиру после того, как мы уснули, и включил газ. К счастью, я проснулась и вовремя почувствовала запах. Тогда я потеряла самообладание. Я рассказала Эрику, что меня уже давно преследуют, я сказала, что, без сомнения, этот сумасшедший, кто бы он ни был, в самом деле задумал меня убить. Мне кажется, что впервые я действительно подумала, что это Фредерик. За его мягкостью всегда угадывалось что-то жестокое.

Эрик все же, по-моему, был меньше встревожен, чем я. Он хотел пойти в полицию. Естественно, я и слышать об этом не хотела. В конечном счете мы пришли к тому, что я буду сопровождать его сюда и что будет разумно не возвращаться мне летом в Америку, а остаться в Лондоне или Париже.

Мы осуществили наш план, и все прошло нормально. Я ощутила уверенность, что теперь все будет в порядке. В конце концов, между нами и моим врагом половина земного шара.

А потом, немногим более трех недель назад, я получила письмо с маркой Ирака.

Она дала мне третье письмо.

> Вы думали, что сможете убежать. Вы ошиблись. Вы не будете мне лгать и жить. Я вам всегда так говорил. Смерть наступит очень скоро.

> – А неделю назад – это! Просто лежало здесь на столе. Оно даже по почте не шло.

> Я взяла у нее листок бумаги. На нем была небрежно написана только одна фраза.

> Я приехал.

> Она пристально смотрела на меня.

– Понимаете? Он собирается меня убить. Это может быть Фредерик – может быть Уильям, – но он собирается меня убить. – Она перешла на высокие тона, голос ее дрожал.

– Ну-ну, держите себя в руках, – стала я ее уговаривать. – Мы все будем оберегать вас. У вас есть нюхательная соль?

Она кивнула в сторону умывальника, и я дала ей хорошую порцию.

– Вот и хорошо, – сказала я, когда щеки у нее порозовели.

– Да, теперь мне получше. Но, сестра, вы понимаете, почему я в таком состоянии? Когда я увидела, как тот человек заглядывает ко мне в окно, я подумала: он пришел... Даже когда приехали вы, я испытывала сомнение. Я подумала: а вдруг вы переодетый мужчина...

– Надо же!

– Ах, я понимаю, что это абсурд. Но вы могли быть в сговоре с ним, могли быть и не сестрой милосердия вовсе.

– Но это же чушь!

– Да, может быть. Но я схожу с ума.

Осененная внезапной мыслью, я спросила:

– Вы бы, я думаю, узнали своего мужа?

– Я даже не знаю. Прошло больше пятнадцати лет, я могу и не узнать его в лицо, – медленно ответила она.

Потом ее затрясло.

– Я видела его однажды ночью... Но это было мертвое лицо. Сначала – стук в окно: тук-тук-тук. А потом я увидела лицо, мертвое лицо, страшно бледное, ухмыляющееся сквозь оконное стекло. Я закричала... А мне потом сказали, что там ничего не было!

Я вспомнила рассказ миссис Меркадо.

– Вы не думаете, – нерешительно сказала я, – что вам это привиделось?

– Я уверена, что нет!

У меня не было такой уверенности в этом. Существуют кошмары, которые вполне вероятны в подобных обстоятельствах, их легко можно принять за происходящее наяву. Однако я никогда не пререкаюсь с больными. Я, как могла, успокоила миссис Лейднер и обратила ее внимание на то, что если какой-нибудь незнакомый человек и появится поблизости, то это, несомненно, будет сейчас же известно.

Я покинула ее, думаю, немного успокоенную, отправилась на поиски доктора Лейднера и рассказала ему о нашем разговоре.

– Рад, что она вам все рассказала, – просто сказал он. – Это страшно меня беспокоило. Я был уверен, что все эти лица и стуки в окно ее чистая выдумка. Но я не знал, как лучше поступить. Что вы думаете обо всем этом?

Мне не совсем были понятны какие-то новые нотки в его голосе, но я ответила достаточно быстро.

– Возможно, – сказала я, – эти письма просто злобный, жестокий розыгрыш.

– Да, весьма вероятно. Но нам-то что делать? Они сводят ее с ума. Не знаю, что и придумать.

Я тоже не знала. Я подумала, что, может быть, здесь замешана женщина. Было в этих письмах что-то такое женское. Миссис Меркадо не выходила у меня из головы.

Предположим, она как-то случайно узнала подробности первого замужества миссис Лейднер. Она могла бы удовлетворить свою ненависть, терроризируя эту женщину.

Мне не очень хотелось высказывать такое предположение доктору Лейднеру. Трудно предугадать, как этот человек воспримет сказанное.

– Ну ладно, – бодро сказала я, – будем надеяться на лучшее. Мне кажется, миссис Лейднер повеселела, хотя бы от того, что просто поделилась со мной. Это, вы знаете, всегда помогает, сдерживающе действует на нервы.

– Я очень рад, что она вам рассказала, – повторил он. – Это хороший признак. Он свидетельствует о том, что вы ей нравитесь. Я ума не приложу, что еще сделать, чтобы ей было лучше.

Меня так и подмывало спросить, не считает ли он нужным дать знать в местную полицию, но впоследствии я была рада, что не сделала этого.

И вот что произошло затем. Утром на следующий день мистер Коулман собирался в Хассаньех за заработной платой рабочим. Он также забирал все наши письма, чтобы отправить их авиапочтой.

Письма, как было принято, опускались в деревянный ящик на окне столовой. Вечером в последнюю минуту мистер Коулман вытаскивал их, раскладывал по стопкам и стягивал резинками.

И вдруг он вскрикнул.

– Что такое? – спросила я.

– Наша красотка Луиза в самом деле тронулась. – Он с усмешкой протянул мне письмо. – Написала письмо кому-то на 42-ю улицу, Париж, Франция. Я думаю, что здесь что-то не так, а вы? Вам не трудно отнести его к ней и спросить, что она на самом деле имеет в виду? Она только что отправилась спать.

Я взяла письмо, побежала с ним к миссис Лейднер, и она внесла поправку в адрес.

Я впервые увидела почерк миссис Лейднер и задумалась, где же я его видела раньше, потому что он был мне несомненно знаком.

Только к полуночи меня вдруг осенило.

Он был чрезвычайно похож на почерк тех писем, только крупнее и гораздо более неровный.

Новые мысли возникли у меня в голове. А что, если миссис Лейднер написала эти письма сама?

И, может быть, доктор Лейднер уже догадывается об этом?

## Глава 10. В СУББОТУ ДНЕМ

Миссис Лейднер рассказала мне свою историю в пятницу.

В субботу утром почувствовался спад напряжения в обстановке.

Миссис Лейднер обращалась со мной особенно бесцеремонно и явно избегала всякой возможности разговора тет-а-тет. Это не было для меня сюрпризом. С подобным мне случалось сталкиваться не раз. Люди во внезапном порыве доверительности рассказывают сестрам всякое такое, а потом испытывают из-за этого неловкость и жалеют об этом. Такова уж человеческая натура.

Я была очень осторожна, чтобы ни малейшим намеком не напомнить ей о том, что она рассказывала.

Я по возможности старалась говорить о самых общих вещах.

Мистер Коулман, забравшись прямо с рюкзаком на спине в машину, утром уехал в Хассаньех. У него было еще несколько поручений от членов экспедиции. Был день выдачи рабочим денег, и ему надо было поехать в банк и привезти деньги в монетах малого достоинства. Все это требовало времени, и он собирался вернуться не ранее чем после обеда. Я сильно подозревала, что у него состоится ленч с Шийлой Райлли.

После обеда в день выдачи денег работа на раскопках практически прекращалась, так как в три тридцать начиналась выплата.

Маленький бой Абдулла, обязанностью которого было мыть горшки, расположился, как обычно, посреди двора и опять же, как обычно, принялся за свою странную заунывную песню. Доктор Лейднер и мистер Эммотт до возвращения мистера Коулмана занялись кое-какой работой с керамикой, а мистер Кэри ушел на раскопки.

Миссис Лейднер ушла отдохнуть к себе в комнату. Я, как обычно, уложила ее и ушла к себе, захватив с собой книгу, потому что мне спать не хотелось. Было без четверти час, и часа два прошли вполне спокойно. Я читала «Убийство в частной клинике». Действительно, захватывающая история, хотя думаю, что автору плохо известно, как работают частные клиники! Мне, во всяком случае, подобные частные клиники что-то не попадались. Я даже вознамерилась написать автору и внести поправки в отношении некоторых моментов.

Когда я наконец отложила книгу (оказывается, рыжая ее даже не заподозрила) и взглянула на часы, то очень удивилась, узнав, что уже без двадцати три.

Я встала, поправила форменное платье и вышла во двор.

Абдулла продолжал работать щеткой и петь свою заунывную песню, а Дейвид Эммотт сортировал вымытые горшки и те, что были побиты, складывал в ящики до предстоящего ремонта. Я направилась к ним, а доктор Лейднер как раз в этот момент спустился по лестнице с крыши.

– Неплохой денек, – весело сказал он. – Я немного навел порядок там, наверху. Луиза будет довольна. Она недавно жаловалась, что невозможно прогуляться. Пойду сообщу ей приятную новость.

Он подошел к двери жены, постучал и вошел.

Прошло не более полутора минут, и он вышел.

Я случайно взглянула на дверь, когда он появился. Это было что-то ужасное. Вошел он туда жизнерадостным, веселым человеком. А вышел оттуда как пьяный, шатающийся, с изменившимся от испуга лицом.

– Сестра... – позвал он необычно хриплым голосом. – Сестра...

Я тотчас поняла, что что-то случилось, и побежала к нему. Он выглядел ужасно: лицо было серым и подергивалось, и я поняла, что он вот-вот упадет.

– Моя жена... – сказал он. – Моя жена... О боже...

Я побежала в комнату. Тут у меня перехватило дыхание. Миссис Лейднер страшной грудой лежала у кровати.

Я наклонилась к ней. Она была мертва, мертва уже, должно быть, не менее часа. Причина смерти была совершенно ясна – ужасающей силы удар по голове как раз над правым виском. Она, вероятно, встала с кровати, и ей тут же нанесли удар.

Я не стала ее трогать, так как ничем не могла помочь.

Я быстро оглядела комнату, не может ли что дать ключ к разгадке, но, кажется, все было на месте. Окна закрыты и заперты, и не было места, где бы убийца мог спрятаться. Очевидно, побывав здесь, он сразу ушел.

Я вышла и прикрыла за собой дверь.

Доктор Лейднер лежал в коллапсе. Рядом с ним был Дейвид Эммотт. Он поднял ко мне бледное вопрошающее лицо.

Тихо, в нескольких словах я рассказала ему, что случилось.

Как я всегда и считала, он оказался превосходным человеком, надежной опорой в несчастье. Он был абсолютно спокоен и владел собой. Его голубые глаза были широко раскрыты, но в остальном он оставался неизменен.

Он с минуту подумал и сказал:

– Я полагаю, нам надо как можно скорее уведомить полицию. Билл, вероятно, вот-вот вернется. Что делать с Лейднером?

– Помогите мне доставить мистера Лейднера в его комнату.

Он кивнул.

– Лучше, я думаю, будет запереть эту дверь, – сказал он, повернул ключ в замке двери миссис Лейднер, вытащил его и отдал мне. – Я считаю, пусть он пока хранится у вас, сестра.

Мы вместе подняли доктора Лейднера, отнесли его в собственную комнату и положили на кровать. Мистер Эммотт отправился на поиски коньяка. Он возвратился в сопровождении мисс Джонсон.

Лицо у нее было перекошено от волнения, но она сохраняла спокойствие. Я почувствовала, что могу оставить на нее доктора Лейднера.

Я поспешила на двор. Станционный фургон как раз въезжал под арку. Мне кажется, все были поражены, увидев жизнерадостное розовощекое лицо Билла, когда он выскочил со своим обычным:

– Хелло, ло, ло! Денежки приехали! Разбойников на большой дороге не было. – И вдруг он запнулся. – Послушайте, что-нибудь случилось? Что это со всеми вами? Вы выглядите так, как будто кошка слопала вашу канарейку.

– Миссис Лейднер умерла – убита, – коротко сказал мистер Эммотт.

– Что? – Радостное лицо Билла нелепо изменилось: взгляд застыл, глаза выпучились. – Мама Лейднер умерла! Вы меня дурачите.

– Умерла? – раздался резкий крик, я повернулась и увидела позади себя миссис Меркадо. – Вы сказали, убита?

– Да, – сказала я. – Убита.

– Нет! – Она задохнулась. – Нет! Я этому не верю. Может быть, она покончила с собой.

– Самоубийцы не бьют себя по голове, – сказала я сухо. – Это – убийство. Совершенно точно, миссис Меркадо.

Она вдруг села на перевернутый ящик для упаковки.

– Ох, но ведь это же ужасно, ужасно... – сказала она.

Естественно, ужасно. Ей не надо было нам этого говорить! Мне стало интересно, не чувствует ли она хоть какого-нибудь раскаяния за злые чувства, которые она таила к покойной, и за всю свою к ней недоброжелательность.

– Что вы собираетесь делать? – спустя несколько минут спросила миссис Меркадо упавшим голосом.

Мистер Эммотт с присущим ему спокойствием распорядился:

– Билл, ты как можно скорей поезжай в Хассаньех. Я плохо знаю эту процедуру. Лучше, я думаю, обратиться к капитану Мейтленду, он здесь начальник полиции, но сначала – к доктору Райлли. Он знает, что делать.

Мистер Коулман кивнул. Его игривости как не бывало. Он теперь был просто напуганным молодым человеком. Ни слова не говоря, он прыгнул в станционный фургон и уехал.

– Я полагаю, нам следует тут порыскать, – довольно неопределенно сказал мистер Эммотт и, повысив голос, крикнул: – Ибрагим!

– Na' am[16].

Прибежал бой по дому. Мистер Эммотт заговорил по-арабски. Между ними завязался оживленный разговор. Бой, казалось, очень эмоционально что-то отрицал.

Наконец озадаченный мистер Эммотт сказал:

– Он говорит, что сегодня здесь никто не появлялся. Не было днем ни одного незнакомого человека. Я думаю, что они просто могли не заметить.

– Конечно, конечно, – поддержала миссис Меркадо. – Он мог проскользнуть так, что мальчики и не видели.

– Да, – сказал мистер Эммотт.

Легкое сомнение в его голосе заставило меня с недоумением посмотреть на него.

Он повернулся и заговорил с маленьким, занимавшимся мытьем горшков боем Абдуллой, задал ему вопрос.

Бой отвечал очень обстоятельно.

Мистер Эммотт еще более озадаченно нахмурил брови.

– Не пойму я этого, – тихо пробормотал он. – Никак я этого не пойму.

Но он не сказал мне, что ему было непонятно.

## Глава 11. СТРАННОЕ ДЕЛО

Я по возможности придерживаюсь того, чтобы рассказывать только о своем личном участии в деле. Я пропущу события последующих двух часов: приезд капитана Мейтленда с полицейскими и доктором Райлли. Я полагаю, происходила всеобщая суетня, все эти расспросы, осмотры, словом, рутинные дела.

По моему мнению, мы начали докапываться до сути около пяти часов, когда доктор Райлли попросил меня зайти с ним в офис. Он закрыл дверь, сел на стул доктора Лейднера, показал жестом место напротив себя и живо сказал:

– Теперь, сестра, приступим. Это что-то чертовски странное.

Я поправила манжеты и взглянула на него вопросительно.

Он вытащил записную книжку.

– Это для моего собственного успокоения. Итак, во сколько же доктор Лейднер обнаружил тело своей жены?

– Я бы сказала, было почти точно без четверти три.

– А как вы это узнали?

– Ну, я ведь посмотрела на часы, когда встала. Было без четверти три.

– Давайте взглянем на эти ваши часы. Я стянула с запястья часы и подала ему.

– Ни на минуту не опаздывают. Молодец, женщина! Хорошо, то есть это зафиксировано. Теперь вы составили мнение относительно того, как долго она была мертва?

– В самом деле, доктор, мне не хотелось бы говорить об этом, – сказала я.

– Бросьте ваши профессиональные замашки. Я хочу выяснить, совпадает ли ваша оценка с моей.

– Она была мертва, я бы сказала, по крайней мере час.

– Совершенно верно. Я осматривал тело в половине пятого и склонен установить время наступления смерти между часом пятнадцатью и часом сорока пятью. Скажем, в половине второго по приблизительным подсчетам.

Он остановился и задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Чертовски странное дело, – сказал он. – Не могли бы вы сказать еще вот о чем – вы говорите, что отдыхали в своей комнате? Вы ничего не слышали?

– В половине второго? Нет, ничего не слышала ни в половине второго, ни в какое другое время. Я лежала на кровати с без четверти час до без двадцати три и не слышала ничего, кроме заунывного мычания, которое издавал мальчик-араб, и иногда мистер Эммотт что-то кричал доктору Лейднеру на крышу.

– Мальчик-араб, д-д-а. – Он нахмурился.

В этот момент отворилась дверь, и вошли доктор Лейднер и капитан Мейтленд. Капитан Мейтленд был суетливый маленький мужчина с проницательными серыми глазами.

Доктор Райлли встал и усадил доктора Лейднера в его кресло.

– Присядьте, дорогой. Рад, что вы пришли. Вы нам понадобитесь обязательно. Есть что-то очень странное в этом деле.

Доктор Лейднер слегка кивнул головой.

– Я знаю. – Он посмотрел на меня. – Моя жена рассказала свою историю сестре Ледеран. При подобных обстоятельствах мы не должны ничего скрывать, сестра, так что, пожалуйста, сообщите капитану Мейтленду и доктору Райлли, что произошло вчера между вами и моей женой.

Насколько возможно, я передала наш разговор слово в слово.

Капитан Мейтленд время от времени издавал какие-то восклицания. Когда я закончила, он повернулся к доктору Лейднеру:

– И это все правда, Лейднер, а?

– Все, что рассказала вам сестра Ледеран, верно.

– Какая странная история! – сказал доктор Райлли. – Вы можете показать эти письма?

– Я уверен, они будут найдены среди имущества моей жены...

– Она вынимала их из «дипломата» на стол, – сказала я.

– Тогда они, вероятно, еще там.

Он повернулся к капитану Мейтленду, и его обычно вежливое лицо стало жестким и суровым.

– Не может быть и вопроса о том, чтобы замять эту историю, капитан. Надо, чтобы этот человек был пойман и наказан.

– Вы на самом деле верите, что это бывший муж миссис Лейднер? – спросила я.

– А вы разве так не думаете, сестра? – спросил капитан Мейтленд.

– Мне кажется, есть сомнения, – сказала я нерешительно.

– В любом случае, – сказал доктор Лейднер, – этот человек – убийца и, я бы сказал, опасный безумец. Он должен быть найден, капитан, должен. Это, вероятно, не так трудно.

– Это может быть гораздо труднее, чем вы думаете... а, Мейтленд? – медленно сказал доктор Райлли...

Капитан Мейтленд потеребил усы и не ответил. А я вдруг вздрогнула от испуга.

– Простите, – сказала я, – но есть кое-что, о чем мне, может быть, следует сказать.

И я рассказала историю про жителя Ирака, которого мы видели заглядывающим в окно, а два дня назад я видела, как он опять болтается здесь и пытается расспрашивать отца Лавиньи.

– Хорошо, – сказал капитан Мейтленд, – мы возьмем это на заметку. Полиции будет от чего оттолкнуться. Этот человек может иметь какое-то отношение к делу.

– Вероятно, заплатили, чтобы пошпионил, выяснил, когда путь свободен, – предположила я.

Доктор Райлли тревожно потер нос.

– Вот это чертовски неприятно, – сказал он. – Предположим, что путь не свободен, а?

Я озадаченно взглянула на него.

Капитан Мейтленд повернулся к доктору Лейднеру:

– Я хочу, чтобы вы внимательно послушали меня, Лейднер. Это обзор свидетельских показаний, которыми мы располагаем. После ленча, поданного в двенадцать часов и закончившегося без двадцати пяти час, ваша жена пошла в комнату в сопровождении сестры Ледеран, которая устроила ее отдохнуть. Вы сами поднялись на крышу, где пробыли следующие два часа, это верно?

– Да.

– Вы сходили с крыши хоть раз за это время?

– Нет.

– Подходил ли кто-нибудь к вам?

– Да, Эммотт, и довольно часто. Он ходил от меня к бою, который мыл внизу керамику.

– Вы сами хоть раз заглядывали вниз во двор?

– Несколько раз. Обычно чтобы позвать для чего-нибудь Эммотта.

– Во всех случаях бой сидел посреди двора и мыл горшки?

– Да.

– Каков самый длительный промежуток времени, когда Эммотт был с вами, а не на дворе?

Доктор Лейднер задумался.

– Трудно сказать, может быть, минут десять. Лично я сказал бы, две-три минуты, но знаю по опыту, что я плохо чувствую время, когда я поглощен делом и с интересом отношусь к тому, чем занимаюсь.

Капитан Мейтленд посмотрел на доктора Райлли. Последний кивнул.

– Давайте приступим, – сказал он.

Капитан Мейтленд достал маленькую записную книжку и открыл ее.

– Послушайте, Лейднер, я собираюсь зачитать вам точно, что все члены вашей экспедиции делали между часом и двумя часами дня.

– Но, наверно...

– Подождите. Вы через минуту поймете, к чему я веду. Сначала мистер и миссис Меркадо. Мистер Меркадо говорит, что работал у себя в лаборатории. Миссис Меркадо говорит, что была в спальне, мыла голову. Мисс Джонсон говорит, что была в общей комнате, готовила оттиски с цилиндрических печатей. Мистер Рейтер говорит, что был в темной комнате и проявлял пластинки. Отец Лавиньи говорит, что работал у себя в спальне. Что касается двух оставшихся членов экспедиции, Кэри и Коулмана, первый был на раскопках, а Коулман в Хассаньехе. С членами экспедиции покончено. А теперь о слугах. Повар – этот ваш индиец – сидел снаружи перед аркой и болтал с охраной, ощипывая куриц. Ибрагим и Мансур, слуги по дому, подошли к нему приблизительно в час пятнадцать. Они оба оставались с ним, смеялись и болтали до двух часов тридцати минут – в это время ваша жена была убита.

Доктор Лейднер подался вперед.

– Я не понимаю, вы меня озадачили. На что вы намекаете?

– Есть ли другие способы доступа в комнату вашей жены, кроме двери во двор?

– Нет. Есть два окна, но они были накрепко заперты.

Он вопрошающе посмотрел на меня.

– Они были затворены и заперты на засов изнутри, – быстро сказала я.

– Во всяком случае, – сказал капитан Мейтленд, – даже если они были открыты, никто не смог бы войти или выйти из комнаты таким образом. Мои парни убедились в этом сами. То же самое относится и к другим окнам, выходящим наружу. На всех железные засовы, и все засовы в хорошем состоянии. Чтобы забраться в комнату вашей жены, нужно было войти через арку во двор. Но у нас есть общее единогласное убеждение караула, повара и боев, что никто не проходил.

Доктор Лейднер вскочил.

– Что вы имеете в виду?

– Возьмите себя в руки, – спокойно сказал доктор Райлли. – Я знаю, что это удар, но нужно выстоять. Если убийца не пришел со стороны, значит, он был здесь, внутри. Похоже, что миссис Лейднер убита членом вашей собственной экспедиции.

## Глава 12. «Я НЕ ВЕРИЛ...»

– Нет. Нет!

Доктор Лейднер вскочил на ноги и возбужденно зашагал взад-вперед.

– То, что вы говорите, невозможно, Райлли. Абсолютно невозможно. Один из нас? Но ведь каждый из участников экспедиции симпатизировал Луизе.

Уголки рта доктора Райлли слегка опустились. В подобных обстоятельствах ему трудно было что-то говорить, но молчание мужчины всегда на редкость красноречиво, таким было и его молчание в эту минуту.

– Совершенно исключено, – снова и снова повторял доктор Лейднер. – Они были ей все преданы. Луиза обладала удивительным обаянием. Все они испытывали его на себе.

Доктор Райлли кашлянул.

– Простите, Лейднер, но, в конце концов, это всего лишь ваше личное мнение. Если бы кто-то из состава экспедиции испытывал неприязнь к вашей жене, он бы, естественно, не заявлял вам об этом.

Доктор Лейднер выглядел совсем несчастным.

– Верно, совершенно верно. Но все равно, Райлли, я думаю, вы не правы. Без сомнения, все любили Луизу. – Помолчав минуту, другую, он выпалил: – Эта ваша мысль порочна. Она просто невероятна.

– От фактов... э... никуда не денешься, – сказал капитан Мейтленд.

– Факты? Ложь повара-индийца и пары боев-арабов! Вы знаете эту братию так же хорошо, как и я, Райлли, и вы – тоже, Мейтленд. Правда как таковая для них ничего не значит. Они скажут то, что вам надо, просто из вежливости.

– В данном случае они говорят не то, что бы нам надо, – сухо сказал доктор Райлли. – Кроме того, мне достаточно хорошо известны привычки вашей прислуги. Снаружи, прямо у ворот, у них что-то вроде клуба. Когда бы я ни приезжал к вам среди дня, я всегда вижу почти весь ваш персонал там. Это у них обычное место пребывания.

– Все равно, я думаю, вы слишком самонадеянны. Почему бы этому человеку, этому дьяволу не пробраться и не спрятаться где-нибудь?

– Я согласен, что это и в самом деле не исключено, – сказал доктор Райлли. – Давайте предположим, что ему удалось пробраться незамеченным. Ему надо было спрятаться до нужного момента (и он, конечно, не мог сделать этого в комнате миссис Лейднер, там спрятаться негде) и рисковать быть замеченным при входе в комнату и выходе из нее, если учесть, что Эммотт и бой почти все время находились на дворе.

– Бой. Я забыл про боя, – сказал доктор Лейднер. – Острый на язык мальчишка. Да, Мейтленд, бой наверняка должен был видеть, как убийца входил в комнату моей жены.

– Мы выяснили. Бой мыл горшки весь день с одним перерывом. Что-то около половины второго (Эммотт не мог указать точнее) Эммотт как раз пошел к вам на крышу и находился там примерно десять минут. Правильно?

– Да. Я не могу указать вам точное время, но, должно быть, что-то около этого.

– Очень хорошо. Итак, в течение десяти минут бой, используя возможность побездельничать, отправился за ворота поболтать. Когда Эммотт спустился и обнаружил отсутствие боя, он позвал его и сделал выговор за то, что тот бросил работу. Насколько я понимаю, ваша жена была убита в течение этих десяти минут.

Доктор Лейднер сел и со стоном обхватил голову руками.

Спокойным деловым тоном доктор Райлли стал обосновывать версию.

– Время совпадает с моим освидетельствованием, – сказал он. – Когда я осматривал ее, с момента смерти прошло около трех часов. Единственный вопрос – кто это совершил?

Воцарилось молчание. Доктор Лейднер выпрямился в кресле, провел рукой по лбу.

– Я уступаю силе ваших доводов, Райлли, – спокойно произнес он. – Бесспорным представляется тогда, что это дело рук, как говорится, кого-то из своих. И все же я глубоко убежден в том, что где-то закралась ошибка. С одной стороны, это вполне внушает доверие, с другой – должно быть, где-то тут есть слабое место. Начнем с того, что вы говорите о простом совпадении обстоятельств.

– Странно, что вы употребили здесь это слово, – заметил доктор Райлли.

Не придавая этой реплике никакого значения, доктор Лейднер продолжал:

– Моя жена получала письма с угрозами. У нее были основания опасаться определенного человека. И вот она убита. И вы требуете, чтобы я поверил, что она убита не этим человеком, а кем-то совершенно другим! Послушайте, это же нелепо!

– Да, кажется нелепым, – задумчиво проговорил Райлли и взглянул на капитана Мейтленда. – Совпадение, а? Что вы скажете, Мейтленд? Вы за эту идею? Уступим ее Лейднеру?

Капитан Мейтленд кивнул.

– Действуйте! – сказал он.

– Лейднер, вы слышали когда-нибудь о человеке по имени Эркюль Пуаро?

Доктор Лейднер озадаченно уставился на него.

– По-моему, я слышал это имя, – нерешительно сказал он. – Да, как-то слышал, как мистер Ван Олдин говорил о нем в восторженных выражениях. Он частный детектив, не так ли?

– Именно так.

– Но он ведь вроде живет в Лондоне. Так что же это нам дает?

– Верно, он живет в Лондоне, – сказал доктор Райлли. – Но вот в чем совпадение, сейчас он не в Лондоне, а в Сирии, и он завтра даже будет проезжать Хассаньех, проездом в Багдад.

– Кто вам сказал?

– Жан Бера, французский консул. Он обедал у нас вчера вечером и рассказывал о нем. Кажется, он распутывает какой-то военный скандал в Сирии. И вот он едет мимо нас в Багдад, а потом обратно через Сирию в Лондон. Как вам нравится такое совпадение?

Доктор Лейднер с минуту был в нерешительности, потом примирительно взглянул на капитана Мейтленда.

– А что вы скажете, капитан Мейтленд?

– Я бы приветствовал сотрудничество, – бойко ответил капитан. – Мои молодчики хороши рыскать по округе и расследовать кровную арабскую месть. А дело вашей жены, Лейднер, откровенно говоря, более высокого класса. В целом все это выглядит чертовски запутанным. Я бы не прочь, чтобы коллега познакомился с делом.

– Вы предлагаете, чтобы я обратился к этому самому Пуаро за помощью? А если он откажет? – спросил доктор Лейднер.

– Он не откажет, – сказал доктор Райлли.

– Откуда вы знаете?

– Потому что сам – профессионал. Если попадается в самом деле затруднительный случай, скажем, спинально-церебральный менингит, и приглашают меня, я же не могу отказать. Это из ряда вон выходящее преступление.

– Да, – сказал доктор Лейднер, губы его задрожали. – Вам не трудно тогда, Райлли, переговорить с этим Эркюлем Пуаро от моего имени?

– Конечно.

Доктор Лейднер изобразил какой-то жест благодарности.

– Даже сейчас я все еще не могу осознать, что Луиза мертва, – медленно проговорил он.

Я больше не могла выдержать.

– Ах, доктор Лейднер, – вырвалось у меня, – не могу передать, что я переживаю. Я не сумела выполнить своих обязанностей. Это я должна была уберечь миссис Лейднер от беды.

Доктор Лейднер удрученно покачал головой.

– Нет, нет, сестра. Вам не в чем себя винить, – медленно сказал он. – Это меня... да простит меня господь... вот кого надо винить. Я не верил, все время не верил... я никак не мог поверить, что нависла реальная опасность... – Он поднялся, все лицо его дрожало. – Я допустил ее гибель... Да, я допустил, потому что я не верил. – Он, пошатываясь, вышел.

Доктор Райлли взглянул на меня.

– Я тоже чувствую себя виноватым, – сказал он. – Мне казалось, что у милой дамы просто пошаливают нервы.

– Я тоже не принимала этого всерьез, – сказала я.

– Мы все трое ошибались, – печально заключил доктор Райлли.

– По всей видимости, так, – сказал капитан Мейтленд.

## Глава 13. ПРИБЫТИЕ ЭРКЮЛЯ ПУАРО

Я думаю, что никогда не забуду, как я впервые увидела Эркюля Пуаро. Право же, я привыкла к нему потом, но вначале была потрясена и думаю, любой на моем месте ощутил бы то же самое!

Я не знаю, чего я ожидала, скорее всего что-то очень похожее на Шерлока Холмса – высокий, энергичный, с тонким умным лицом. Само собой, я знала, что он иностранец, но не ожидала, что он уж такой иностранный, если вы понимаете, что я имею в виду.

Когда бы вы его увидели, вы бы просто рассмеялись. Он как будто сошел со сцены. Таких чаще встретишь на карикатурах, чем в жизни. Начну с того, что ростом он был не больше пяти с половиной футов, я бы сказала, необычайно толстый маленький человек, довольно пожилой, с огромными усами и головой, словно яйцо. Он выглядел как парикмахер из комической постановки.

И это был человек, который собирался найти убийцу миссис Лейднер!

Видно, на лице моем в какой-то степени отразилось разочарование, потому что он тут же со странным огоньком в глазах спросил меня:

– Вы недоброжелательно принимаете меня, ma soeur?[17] Вспомните, пудинг испытывается, когда вы его едите.

Я полагаю, он хотел сказать: «Чтобы узнать, каков пудинг, надо его попробовать».

Да, это довольно верная поговорка, но не могу сказать, чтобы я испытывала к нему особенное доверие!

Доктор Райлли привез его на своей машине после ленча в воскресенье, и первое, что он сделал, – это попросил всех нас собраться.

Мы собрались в столовой за столом. Мистер Пуаро сел во главе стола, доктор Лейднер по одну сторону от него, доктор Райлли – по другую.

Когда все были в сборе, доктор Лейднер откашлялся и, запинаясь, заговорил своим мягким голосом:

– Я полагаю, вы все слышали об Эркюле Пуаро. Он проезжал сегодня через Хассаньех и весьма любезно согласился прервать поездку, чтобы помочь нам. Полиция Ирака и капитан Мейтленд, я уверен, делают все от них зависящее, но есть обстоятельства в этом деле, – он сбился и бросил умоляющий взгляд на доктора Райлли, – которые могут представить затруднения.

– Гладкая бывает только бумага, но есть же еще овраги, не так ли? – сказал маленький человек во главе стола.

Как, он даже не умеет правильно говорить по-английски!

– Ой, его надо схватить! – закричала миссис Меркадо. – Не дайте ему убежать.

Я заметила, что глаза маленького человека оценивающе остановились на ней.

– Кому, мадам? – спросил он.

– Убийце, конечно.

– Ах, убийце, – сказал Эркюль Пуаро.

Он сказал это так, как будто убийца что-то вообще несущественное!

Мы все изумленно смотрели на него. Он переводил взгляд с одного лица на другое.

– Я думаю, никто из вас до сих пор не имел отношения к делу, связанному с убийством?

Раздался общий гул согласия.

Эркюль Пуаро улыбнулся:

– Ясно, вы не понимаете основных положений. Что ж, начнем с того, что есть подозрение.

– Подозрение? – Это заговорила мисс Джонсон.

Мистер Пуаро задумчиво посмотрел на нее. Мне показалось, что ему нравится мисс Джонсон. Он смотрел на нее и как будто думал: «Вот здравомыслящий и умный человек!»

– Да, мадемуазель, – сказал он. – Подозрение! Не надо бояться этого слова. Вы все на подозрении в этом доме. Повар, бой по дому, судомойка, бой по горшкам и все участники экспедиции тоже.

Миссис Меркадо вскочила с негодованием на лице.

– Как вы смеете! Как вы смеете говорить подобные вещи? Это отвратительно, это непереносимо. Доктор Лейднер, вы не должны сидеть спокойно и позволять... позволять этому человеку...

– Мэри, пожалуйста, постарайтесь успокоиться, – усталым голосом сказал доктор Лейднер.

Мистер Меркадо тоже поднялся. Руки у него тряслись, а глаза налились кровью.

– Я согласен с этим. Это грубое нарушение закона... оскорбление...

– Нет, нет, – сказал Пуаро. – Я не оскорбляю вас. Я не оскорбляю вас. Я просто прошу вас взглянуть фактам в лицо. В доме, где совершено убийство, на каждого его обитателя приходится определенная доля подозрения. И я спрашиваю у вас, какие имеются доводы, что убийца пришел со стороны.

– Ну, конечно же, со стороны, – закричала миссис Меркадо. – Это же логично! Зачем... – Она остановилась и произнесла гораздо медленнее: – Все иное невозможно.

– Вы без сомнения, правы, мадам, – с поклоном сказал Пуаро. – Я просто объясняю вам, каким образом следует подходить к вопросу. Сначала я убеждаю себя в том, что все здесь невиновны. Затем я отыскиваю убийцу где-нибудь в другом месте.

– А не потребуется ли для этого довольно много дней? – учтиво спросил отец Лавиньи.

– Черепаха, mon pere[18], перегоняет зайца.

Отец Лавиньи пожал плечами.

– Мы в ваших руках, – покорно произнес он. – Убедите себя в нашей невиновности в этом сумасшедшем деле по возможности скорее.

– Так скоро, как только возможно. Моей обязанностью было прояснить ваше положение, чтобы вы не возмущались дерзостью любого вопроса, который мне, может быть, придется вам задать. Возможно, mon pere, церковь подаст пример?

– Пожалуйста, задавайте какие вам угодно вопросы, – серьезно сказал отец Лавиньи.

– Это ваш первый сезон здесь?

– Да.

– И когда вы приехали?

– Три недели без дня, то есть 27 февраля.

– Откуда вы?

– Орден «Peres Blancs»[19] из Карфагена.

– Благодарю, mon pere. Не были ли вы знакомы с миссис Лейднер до приезда сюда?

– Нет, я никогда не видел леди, пока не познакомился с ней здесь.

– Не скажете ли мне, чем вы занимались в момент трагедии?

– Я работал над таблетками в своей собственной комнате.

Я отметила, что у Пуаро под руками был грубый план здания.

– То есть в комнате, что в юго-западном углу, соответствующей комнате миссис Лейднер с противоположной стороны?

– Да.

– В какое время вы пошли в свою комнату?

– Сразу после ленча. Я бы сказал, приблизительно без двадцати час.

– И вы оставались там до какого времени?

– Почти до трех часов, когда я услышал, как возвратился станционный фургон, и вышел взглянуть.

– В течение этого времени вы покидали комнату?

– Нет, ни разу.

– И не видели и не слышали ничего, что могло бы иметь отношение к трагедии?

– Нет.

– В вашей комнате есть окно во внутренний двор?

– Нет, оба окна выходят наружу.

– Можно было от вас слышать, что происходит во дворе?

– Не очень хорошо. Я слышал, как мистер Эммотт проходил мимо моей комнаты и поднимался на крышу. Он делал это один или два раза.

– Вы не можете вспомнить, в какое время?

– Нет, боюсь, что нет. Я, видите ли, был поглощен работой.

Наступила пауза, потом Пуаро сказал:

– Можете ли вы сказать или предположить что-то, что могло бы внести ясность в это дело? Например, не заметили ли вы чего-нибудь в дни, предшествующие убийству?

Отец Лавиньи выглядел несколько смущенно.

– Это довольно трудный вопрос, месье, – серьезно сказал он. – Раз вы меня спрашиваете, я должен ответить откровенно: по моему мнению, миссис Лейднер, очевидно, опасалась кого-то или чего-то. Она определенно нервничала по поводу незнакомых людей. Я представляю себе, что у нее были основания для того, чтобы нервничать, но я ничего об этом не знаю. Она меня не посвящала.

Пуаро откашлялся и справился в каких-то записях, которые он держал в руке.

– Две ночи назад, как я понял, возникла паника по поводу грабежа!

Отец Лавиньи подтвердил это и пересказал свою историю о том, как заметил свет в комнате древностей, рассказал о последующих безуспешных поисках.

– Вы верите или нет в то, что кто-то посторонний был в помещении в это время?

– Не знаю, что и думать, – откровенно сказал отец Лавиньи. – Ничего не было взято, не тронуто. Это мог быть один из боев по дому.

– Или из участников экспедиции?

– Или участник экспедиции. Но в этом случае не было бы причин человеку не признавать этого факта.

– Но также мог быть и посторонний человек?

– Полагаю, что да.

– Возможно ли, чтобы посторонний мог бы где-то прятаться в течение следующего дня и до середины дня, следующего за ним?

Этот вопрос был задан не только отцу Лавиньи, но и доктору Лейднеру.

Оба они серьезно задумались.

– Я думаю, вряд ли это могло быть возможным, – с некоторой неохотой наконец сказал доктор Лейднер. – Я не вижу, где бы он мог укрыться. А вы, отец Лавиньи?

– Нет, нет, я тоже не вижу.

Оба мужчины, по-видимому, с неохотой отвергали это предположение.

Пуаро повернулся к мисс Джонсон:

– А вы, мадемуазель? Вы не считаете эту гипотезу вероятной?

После минутного раздумья мисс Джонсон покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Не считаю. Где бы он мог спрятаться? Всеми спальнями пользуются, меблированы они скупо. Темная комната, чертежная и лаборатория использовались на следующий день. Нет никаких шкафов и закоулков. Может быть, если слуги были в сговоре...

– Это возможно, но маловероятно, – сказал Пуаро.

Он еще раз повернулся к отцу Лавиньи.

– Еще один момент. На днях сестра Ледеран заметила, как вы беседовали с посторонним человеком. До этого она видела, как этот человек пытался заглянуть в одно из окон с внешней стороны. Похоже, что он с какой-то целью бродил вокруг.

– Это, конечно, возможно, – задумчиво сказал отец Лавиньи.

– Вы первым заговорили с этим человеком или он с вами?

Отец Лавиньи ненадолго задумался.

– Мне кажется... да, да, без сомнения, он первый заговорил со мной.

– Что он сказал?

Отцу Лавиньи опять пришлось напрягать память.

– Если не ошибаюсь, спросил: не это ли здание американской экспедиции? А потом что-то сказал о том, что американцы нанимают на работу много людей. Я, собственно, его не очень хорошо понимал, но старался поддержать разговор, чтобы поупражняться в арабском. Я считал, что он, как горожанин, должен лучше понимать меня, чем люди на раскопках.

– Говорили вы с ним еще о чем-нибудь?

– Насколько помню, я сказал, что Хассаньех – большой город, а потом мы согласились, что Багдад больше, и еще, насколько я помню, он спросил, армянский я или сирийский католик – что-то в этом роде.

Пуаро кивнул.

– Вы можете его описать?

Снова отец Лавиньи нахмурился в задумчивости.

– Это был человек довольно маленького роста, – наконец сказал он, – коренастый такой, с очень сильным косоглазием и довольно светлой кожей лица.

Мистер Пуаро повернулся ко мне.

– Это согласуется с вашим впечатлением? – спросил он.

– Не совсем, – нерешительно начала я. – По-моему, он был высокого роста и очень смуглый. Он показался мне довольно стройным. Я не заметила никакого косоглазия.

Мистер Пуаро в отчаянии пожал плечами.

– Вот и всегда так! Если бы вы работали в полиции, вам бы это было прекрасно известно. Описания одного и того же человека двумя разными людьми никогда не совпадают. Все детали противоречат.

– Я совершенно уверен по поводу косоглазия, – сказал отец Лавиньи. – Сестра Ледеран, может быть, права по другим признакам. Между прочим, когда я сказал: светлая кожа, я просто имел в виду светлый для жителя Ирака цвет. Я ожидал, что сестра может назвать ее темной.

– Очень темная, – сказала я упрямо, – грязного темно-желтого цвета.

Я увидела, что доктор Райлли кусает губы и улыбается.

Пуаро вскинул руки.

– Passons![20] – сказал он. – Этот слоняющийся незнакомый человек, он может быть важен – может нет. Во всяком случае, он должен быть зафиксирован. Давайте продолжим наше расследование.

Он поколебался с минуту, изучая обращенные к нему лица, потом с коротким кивком обратился к мистеру Рейтеру.

– Ну, друг мой, – сказал он. – Давайте выслушаем вас.

Пухлое, розовое лицо мистера Рейтера вспыхнуло румянцем.

– Меня? – спросил он.

– Да, вас. Для начала, ваше имя и возраст?

– Карл Рейтер, двадцать восемь лет.

– Американец, да?

– Да, я из Чикаго.

– Это ваш первый сезон?

– Да, ведаю фотографией.

– Ах, вот что. А вчера, в середине дня, вы чем занимались?

– Большую часть времени я был в темной комнате.

– Большую часть времени, да?

– Да, сначала проявил несколько пластинок. После этого установил несколько объектов для съемки.

– Выходили?

– Нет, только в фотолабораторию.

– Темная комната сообщается с фотолабораторией?

– Да.

– И, таким образом, вы совсем не выходили из фотолаборатории?

– Нет, не выходил.

– Вы замечали что-нибудь происходящее во дворе?

Молодой человек покачал головой.

– Я не заметил ничего, – объяснил он. – Я был занят. Я слышал, как вернулась машина, и, как только смог оставить свои дела, вышел узнать, нет ли почты. Вот тогда я и услышал...

– Когда вы начали работать в фотолаборатории?

– Без десяти час.

– Вы были знакомы с миссис Лейднер до того, как попали в экспедицию?

– Нет, сэр, – покачал головой молодой человек. – Я никогда не видел ее, пока не приехал сюда.

– Можете вы вспомнить какой-нибудь случай, пусть незначительный, который бы помог нам?

Карл Рейтер покачал головой.

– Мне кажется, что я вообще ничего не знаю, сэр, – беспомощно сказал он.

– Мистер Эммотт?

У Дейвида Эммотта было приятное американское произношение. Он отвечал коротко и четко.

– Я работал с керамикой с без четверти час до без четверти три, присматривал за боем Абдуллой и иногда поднимался на крышу помочь доктору Лейднеру.

– Как часто вы ходили на крышу?

– Раза четыре, я думаю.

– На сколько?

– Обычно на пару минут, не больше. Но в одном случае, проработав внизу немногим более получаса, я оставался там до десяти минут. Мы обсуждали, что оставить, а что выбросить.

– И, как я понял, когда вы спустились, вы увидели, что бой покинул свое место?

– Да, я довольно сердито окрикнул его, и он появился из-под арки. Ходил сплетничать со своими.

– Это единственный раз, когда он бросал работу?

– Я посылал его несколько раз на крышу за керамикой.

– Вряд ли необходимо спрашивать вас, видели ли вы, как кто-нибудь входил или выходил из комнаты миссис Лейднер в течение этого времени? – печально сказал Пуаро.

– Я вообще никого не видел. Никто даже не выходил во двор за те два часа, что я работал, – довольно быстро ответил мистер Эммотт.

– А как вы считаете, была половина второго, когда вы с боем отсутствовали, и двор был пуст?

– Что-то около этого. Конечно, я не могу точно сказать.

Пуаро повернулся к доктору Райлли:

– Это согласуется с вашей оценкой определения времени наступления смерти, доктор?

– Да, – сказал доктор Райлли.

Мистер Пуаро потрогал свои большие закрученные усы.

– Я думаю, мы можем принять, – сказал он печально, – что миссис Лейднер встретила смерть в эти десять минут.

## Глава 14. ОДИН ИЗ НАС

Наступила короткая пауза, и, казалось, ужас наполняет комнату.

Мне кажется, именно в этот момент я поверила, что теория доктора Райлли – правильная.

Я ощущала, что убийца в комнате. Сидит с нами, один из нас...

Может быть, миссис Меркадо ощутила то же самое, потому что она вдруг разрыдалась.

– Я этого не перенесу, – всхлипывала она. – Это так страшно!

– Крепись, Мэри, – сказал ее муж и извиняюще взглянул на нас. – Она такая впечатлительная, она так все переживает.

– Я... я же любила Луизу, – всхлипывала миссис Меркадо.

Не знаю, отразилось ли на моем лице что-то из того, что я почувствовала, но я вдруг обнаружила, что мистер Пуаро смотрит на меня и легкая улыбка блуждает на его губах.

Я бросила на него холодный взгляд, и он сразу же возобновил расследование.

– Скажите, мадам, – сказал он, – как вы провели вчера середину дня?

– Я мыла голову, – всхлипывала миссис Меркадо. – И ничего не знала об этом. Я была вполне счастлива.

– Вы были у себя в комнате?

– Да.

– И вы ее не покидали?

– Нет. Пока не услышала машину. Тогда я вышла и узнала, что случилось. Ох, это было ужасно!

– Это удивило вас?

Миссис Меркадо перестала плакать. Ее глаза раскрылись от возмущения.

– Что вы имеете в виду, мистер Пуаро? Не думаете ли вы...

– Что я имею в виду, мадам? Вы только что сказали нам, как вы любили миссис Лейднер. Она могла, быть может, поделиться с вами...

– О, понимаю... Нет, нет, милая Луиза никогда мне ничего не рассказывала – ничего определенного то есть. Конечно, я видела, что она была страшно встревожена, нервничала. И были странные происшествия – руки стучали в окно и всякое такое.

– Фантазии, я помню, вы говорили, – вставила я, так как не могла смолчать, и рада была увидеть, что она на мгновение смутилась.

И я еще раз ощутила довольный взгляд мистера Пуаро в мою сторону.

Он деловито подвел итог:

– Выходит, вы, мадам, мыли голову и ничего не видели и не слышали. Нет ли чего-нибудь вообще, что, по вашему мнению, могло бы нам как-нибудь помочь?

Миссис Меркадо не потребовалось времени на раздумье.

– Нет, действительно нет. Это глубочайшая загадка! Но я бы сказала, что нет сомнений, никаких сомнений, что убийца пришел со стороны. Это же очевидно для всякого.

Пуаро повернулся к ее мужу:

– А вы, месье, что вы можете сказать?

Мистер Меркадо нервно вздрогнул. Он бесцельно потеребил свою бороду.

– Должно быть. Должно быть... – сказал он. – Все же у кого могла подняться на нее рука? Она была такая кроткая, такая любезная. – Он покачал головой. – Кто бы ее ни убил, он должен быть извергом, да, да, извергом!

– А вы сами, месье, как вы сами провели вчера середину дня?

– Я? – Он растерянно вытаращился.

– Ты был в лаборатории, Джозеф, – подсказала ему жена.

– Ах, да-да. Мои обычные обязанности.

– В какое время вы туда пошли?

Он снова беспомощно, вопрошающе взглянул на миссис Меркадо.

– Без десяти час, Джозеф.

– Ах, да. Без десяти час.

– Выходили ли вы во двор?

– Нет, кажется, нет. – Он задумался. – Нет, без сомнения, нет.

– Когда вы услышали о трагедии?

– Моя жена пришла и рассказала мне. Это было страшно, ужасающе. Я едва верю, что это правда. – И тут его начало трясти. – Это страшно, страшно...

Миссис Меркадо быстро подошла к нему.

– Да-да, Джозеф, мы все переживаем это. Но мы не должны терять самообладания. От этого бедному доктору Лейднеру еще хуже.

Я увидела, как болезненная судорога прошла по лицу доктора Лейднера, и я понимала, что такая эмоциональная атмосфера не была легкой для него. Он бросил быстрый взгляд на Пуаро, будто умоляя. И Пуаро отреагировал быстро.

– Мисс Джонсон? – сказал он.

– Боюсь, я мало что смогу сказать, – сказала мисс Джонсон. Голос и манера говорить этой образованной и воспитанной женщины были сейчас как сон. Она своим голосом и речью после резкого сопрано миссис Меркадо действовала успокаивающе. – Я работала в общей комнате, обрабатывала оттиски нескольких цилиндрических печатей на пластилине.

– А вы ничего не видели, не заметили?

– Нет.

Пуаро бросил на нее быстрый взгляд. Его ухо, как и мое, уловило легкую ноту нерешительности.

– Вы вполне уверены в этом, мадемуазель? Может быть, что-то вспоминается вам неопределенно смутно?

– Нет, в самом деле нет, – уверенно ответила она.

– Тогда что-то слышали. Ах да, что-то, в чем не вполне уверены, слышали или нет?

Мисс Джонсон издала короткий раздраженный смешок.

– Вы оказываете на меня откровенное давление, мистер Пуаро. Боюсь, что вы вынуждаете меня рассказать то, что я, может быть, нафантазировала.

– Если у вас было что-то, посмотрим, что вы нафантазировали.

– Я нафантазировала то, что в середине дня я слышала очень слабый крик, – медленно начала мисс Джонсон, взвешивая каждое слово. – Но я ведь и в самом деле слышала крик. Правда, все окна в общей комнате были открыты, и доносились голоса людей, работавших на ячменных полях. Но, видите ли, поскольку потом мне пришло в голову, что я слышала именно голос миссис Лейднер, это сделало меня несчастной, потому что, если бы я вскочила и добежала до ее комнаты, кто знает, я, может быть, вовремя...

– Не забивайте себе голову! – авторитетно вмешался доктор Райлли. – Я нисколько не сомневаюсь, что миссис Лейднер (простите меня, Лейднер) получила удар почти сразу же, как только человек вошел в комнату, и это был удар, который ее убил. Никакого второго удара не было. Иначе бы она могла громко закричать, позвать на помощь.

– Все же я могла бы схватить убийцу, – сказала мисс Джонсон.

– В какое время это было, мадемуазель? – спросил Пуаро. – Примерно около половины второго?

– Должно быть, около этого, да, – сказала она после минутного размышления.

– Это бы подошло, – сказал задумчиво Пуаро. – Вы больше ничего не слышали, например, как открывается или закрывается дверь?

Мисс Джонсон покачала головой:

– Нет, не припоминаю ничего похожего.

– Вы, по-видимому, сидели за столом. Что вы видели? Двор? Комнату древностей? Веранду или поля?

– Я сидела лицом в сторону двора.

– Вы могли видеть, как бой Абдулла мыл горшки?

– О да, если бы я подняла голову, но, разумеется, я была очень занята, я работала.

– Однако, если бы кто-то прошел мимо дворового окна, вы бы заметили это?

– О да, я почти не сомневаюсь.

– И никто не проходил?

– Нет.

– А если бы кто-то шел, скажем, по середине двора, вы бы это заметили?

– Я думаю, нет. Если бы только, как я говорила раньше, не взглянула случайно в окно.

– Вы заметили, как бой Абдулла оставил работу и пошел наружу к остальным слугам?

– Нет.

– Десять минут, – размышлял Пуаро. – Эти фатальные десять минут.

Некоторое время было тихо.

Мисс Джонсон подняла голову и вдруг сказала:

– Вы знаете, мистер Пуаро, я думаю, что неумышленно ввела вас в заблуждение. Подумав как следует, я не верю в то, что могла услышать какой-то крик из комнаты миссис Лейднер. Комната древностей расположена между моей и ее комнатами, и, как я понимаю, ее окна были закрыты.

– В любом случае не расстраивайте себя, мадемуазель, – любезно сказал Пуаро. – Это в самом деле не имеет особого значения.

– Нет, конечно, нет. Я это понимаю! Но, видите ли, для меня это имеет значение, потому что я чувствую, что могла бы что-то сделать.

– Не мучайте себя, дорогая Энн, – ласково сказал доктор Лейднер. – Вы должны быть благоразумной. Вы, вероятно, слышали, как какой-нибудь араб орал что-нибудь другому на дальний конец поля.

Мисс Джонсон слегка покраснела от душевности его тона. Я увидела, как на глаза у нее даже навернулись слезы. Она отвернулась и заговорила в более грубоватой манере, чем обычно:

– Вероятно, это обычная вещь – после трагедии придумывать то, чего вообще не было.

Пуаро еще раз заглянул в книжку.

– Я не думаю, что мистер Кэри сможет многое добавить?

Ричард Кэри говорил медленно, как-то глухо и монотонно.

– Боюсь, ничего полезного добавить не смогу. Я работал на раскопках. Новость мне сообщили там.

– А вы не знаете или не могли бы подумать о чем-то для нас полезном, что произошло в дни непосредственно перед убийством?

– Абсолютно ничего.

– Мистер Коулман?

– Я был совершенно в стороне ото всего этого, – сказал мистер Коулман чуть ли не с оттенком сожаления в голосе. – Я уезжал в Хассаньех вчера утром за деньгами для рабочих. Когда вернулся, Эммотт рассказал, что случилось, и я поехал на автобусе обратно за полицией и за доктором Райлли.

– А до этого?

– Все немного действовало на нервы, сэр, но вы уже знаете об этом. Был переполох в комнате древностей, а до него – руки и лица в окне. Вы помните, сэр? – обратился он к доктору Лейднеру, который наклонил голову в знак согласия. – Я думаю, что вы установите все-таки, что какой-нибудь Джонни проник со стороны. Должно быть, ловкий малый.

Пуаро молча рассматривал его несколько минут.

– Вы англичанин, мистер Коулман? – спросил он наконец.

– Верно, сэр. Настоящий британец. На лбу написано. Отсутствие примесей гарантировано.

– Это ваш первый сезон на полевых работах?

– Совершенно верно.

– И вы страстно увлечены археологией?

Такая его характеристика, кажется, послужила причиной некоторого смущения мистера Коулмана. Он сильно порозовел и, как провинившийся школьник, искоса взглянул на доктора Лейднера.

– Конечно, все это очень интересно, – запинаясь, проговорил он. – Я думаю, только... я не такой уж башковитый, чтобы... – Он довольно неудачно прервал разговор.

Пуаро не стал настаивать. Он постучал в задумчивости по столу кончиком карандаша и аккуратно подвинул чернильницу, которая стояла перед ним.

– Тогда кажется, – сказал он, – мы насколько возможно смогли подобраться к настоящему моменту. Если кто-то из вас вспомнит о чем-то, что на время вылетело у него или у нее из головы, немедленно приходите ко мне с этим. А сейчас, я думаю, настало самое время мне побеседовать с доктором Лейднером и доктором Райлли.

Это было сигналом конца собрания. Мы все встали и вереницей направились к дверям. Меня окликнули на полпути.

– Может быть, – сказал мистер Пуаро, – сестра Ледеран будет столь любезна остаться?

Я вернулась и вновь заняла свое место за столом.

## Глава 15. ПУАРО СТРОИТ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ

Доктор Райлли поднялся со своего места. Когда все вышли, он тщательно прикрыл дверь. Потом, вопросительно глядя на Пуаро, принялся закрывать окно, выходящее во двор. Остальные были уже закрыты. Потом он тоже занял свое место за столом.

– Bien![21] – сказал Пуаро. – Мы сейчас одни, и нам никто не мешает. Мы можем разговаривать свободно. Мы слышали, что? члены экспедиции имели нам рассказать. Что вы, ma soeur, об этом думаете?

Я сильно покраснела. Нельзя было отрицать, что у странного маленького человека был острый глаз. Я полагаю, мое лицо слишком хорошо отразило то, о чем я думала!

– О, ничего особенного, – нерешительно начала я.

– Продолжайте, продолжайте, сестра, – сказал доктор Райлли. – Не заставляйте специалиста ждать.

– Ничего такого, в самом деле, – сказала я торопливо. – Только просто мелькнула мысль, что даже, если кто-то действительно что-то знает или подозревает, не очень-то легко это выложить на виду у всех или, может быть, даже в присутствии доктора Лейднера.

К моему изумлению, мистер Пуаро энергично кивнул головой, соглашаясь.

– Верно, верно. Очень справедливо то, что вы тут говорите. Но я объясню. Эта маленькая встреча, которую мы только что провели, имела свою цель. У вас в Англии перед скачками происходит парад лошадей, не так ли? Они идут перед трибуной так, чтоб все имели возможность видеть и оценить их. Такова цель моего маленького собрания. Выражаясь спортивным языком, я прикинул на взгляд возможности участников.

– Я ни на минуту не поверю, что кто-то из моей экспедиции замешан в этом преступлении! – с жаром воскликнул доктор Лейднер. Он повернулся ко мне и сказал повелительным тоном: – Сестра, я был бы премного обязан, если бы вы рассказали мистеру Пуаро сейчас то, что имело место между моей женой и вами два дня назад.

Таким образом, меня вынудили, и я незамедлительно начала свой рассказ, стараясь по возможности восстановить слова и фразы, которые использовала миссис Лейднер.

Когда я закончила, мистер Пуаро сказал:

– Очень хорошо. Очень хорошо. У вас ясная голова. Он повернулся к доктору Лейднеру: – У вас есть эти письма?

– Они у меня здесь. Я подумал, что вы захотите их сразу увидеть.

Пуаро взял у него письма, прочитал, потом тщательно осмотрел их. Я была сильно разочарована, что он не напылил их порошком и не стал изучать через микроскоп или что-то в этом роде, но я понимала, что он был не очень молод и что его методы, вероятно, не очень современны. Он просто прочитал их, как мог бы прочитать всякий.

Прочитав, он отложил их в сторону и прокашлялся.

– Теперь, – сказал он, – можно приступить к объяснению фактов и выстроить их по порядку. Первое из этих писем было получено вашей женой некоторое время спустя после вашей свадьбы в Америке. Были другие, но она их уничтожила. За первым письмом последовало второе. Очень скоро после второго вы едва избежали отравления газом. Тогда вы уехали за границу и почти два года таких писем не получали. Они снова появились в начале нынешнего сезона полевых работ, иначе говоря, в пределах последних трех недель. Верно?

– Абсолютно.

– Ваша жена стала проявлять признаки паники, и, посоветовавшись с доктором Райлли, вы пригласили сестру Ледеран составить ей компанию и успокоить страхи?

– Да.

– Случались кое-какие происшествия: стук в окно, призрачное лицо, шум в комнате древностей. Вы сами не были свидетелем какого-нибудь из этих явлений?

– Нет.

– Практически никто не был, кроме миссис Лейднер?

– Отец Лавиньи видел свет в комнате древностей.

– Да, я это не забыл.

Он помолчал с минуту, затем спросил:

– Ваша жена сделала завещание?

– Я не думаю.

– Отчего же?

– С ее точки зрения, это было ни к чему.

– Она не была состоятельной женщиной?

– Да. Отец оставил на ее попечение значительную сумму денег, но она не могла трогать основной капитал. После ее смерти деньги должны были перейти к ее детям, а в случае отсутствия детей – к Питтстаунскому музею.

Пуаро задумчиво забарабанил по столу.

– Тогда, я думаю, мы можем исключить один мотив из дела, – сказал он. – Это, как вы понимаете, то, что я выясняю в первую очередь. Кто выигрывает от смерти покойного? В данном случае – музей. Если бы было иначе и миссис Лейднер, располагая значительным состоянием, умерла бы без завещания, мне бы пришлось выяснять интересный вопрос: кто наследует деньги – вы или бывший муж. Но тут возникла бы новая трудность, бывшему мужу пришлось бы воскреснуть для того, чтобы в законном порядке претендовать на наследство, и я предполагаю, что он оказался бы под угрозой ареста, хотя, я думаю, вряд ли смертный приговор мог бы быть приведен в исполнение спустя столько лет после войны...

Итак, на первое место я ставлю вопрос о деньгах. В качестве следующего шага я всегда ставлю под подозрение мужа или жену покойного. В нашем случае: во-первых, вы вчера в середине дня не проходили мимо комнаты вашей жены; во-вторых, вы теряете, а не выигрываете из-за смерти жены; в-третьих... – Он остановился.

– Что? – спросил доктор Лейднер.

– В-третьих, – медленно произнес Пуаро, – я думаю, я в состоянии оценить преданность, когда я ее вижу. Я верю, доктор Лейднер, что ваша любовь к жене была всепоглощающей страстью вашей жизни. Так я говорю или нет?

– Да, – просто ответил доктор Лейднер.

Пуаро кивнул.

– Следовательно, – сказал он, – мы можем продолжить.

– Правильно! Правильно! Давайте так и поступим, – с некоторым нетерпением сказал доктор Райлли.

Пуаро бросил на него осуждающий взгляд.

– Друг мой, не будьте нетерпеливым. В делах, подобных этому, ко всему надо подходить по порядку, методично. Практически это во всех случаях мое правило. Исключив определенные возможности, мы теперь подходим к очень важному моменту. Существенно, как вы говорите, чтобы все карты были выложены на стол. Ничего нельзя скрывать.

– Совершенно верно, – сказал доктор Райлли.

– Вот почему я требую всю правду, – продолжал Пуаро.

Доктор Лейднер посмотрел на него с удивлением.

– Уверяю вас, мистер Пуаро, что я ничего не скрыл, я рассказал вам все, что знаю. Ничего не утаил.

– Tout de meme[22], вы рассказали мне не все.

– Да, действительно. Я мог упустить какие-то мелочи. Он выглядел совершенно расстроенным.

Пуаро слегка покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Вы не сообщили мне, например, почему вы пригласили в дом сестру Ледеран.

Доктор Лейднер казался совершенно растерянным.

– Но я же объяснил это. Это очевидно. Нервы моей жены – ее страхи...

Пуаро наклонился вперед. Медленно и выразительно он погрозил пальцем.

– Нет, нет, нет. Здесь кое-что неясно. Ваша жена в опасности, так ведь, ей угрожают смертью. А вы посылаете не за полицией, даже не за частным детективом – а за сестрой милосердия! Как это понимать?

– Я... я... – доктор Лейднер остановился; краска залила его щеки. – Я думал... – Он оборвал себя на полуслове.

– Так, так, мы подходим к этому. Выдумали – что? – подталкивал его Пуаро.

Доктор Лейднер продолжал молчать. Он выглядел встревоженным и подавленным.

– Вы понимаете, – голос Пуаро стал ласковым, умоляющим, – все логично, что вы мне сказали, за исключением этого. Почему сестру милосердия? Есть ответ, практически может быть только один ответ. Вы сами не верили, что ваша жена в опасности.

И тут доктор Лейднер окончательно потерял самообладание.

– Господи, помоги мне, – стонал он. – Да, я не верил. Я не верил.

Пуаро наблюдал за ним с таким же вниманием, с каким кошка следит за мышиной норкой, готовая схватить мышь, как только та высунет нос.

– О чем же вы тогда думали? – спросил он.

– Я не знаю. Я не знаю...

– Но вы же знаете. Вы прекрасно знаете. Может быть, я могу помочь вам догадкой? Не подозревали ли вы, доктор Лейднер, что все эти письма написала ваша жена сама?

Не было необходимости давать ответ. Верность догадки Пуаро была совершенно очевидна. Поднятая в ужасе рука, как бы в знак пощады, говорила сама за себя.

Я глубоко вздохнула. Значит, я была права в мелькнувшей у меня догадке! Мне вспомнились несколько необычные нотки в голосе доктора Лейднера, когда он спрашивал меня, что я обо всем этом думаю. Я в задумчивости медленно опустила голову и вдруг очнулась от того, что мистер Пуаро смотрел на меня.

– Вы думаете то же самое, сестра?

– Такая мысль приходила мне в голову, – без утайки ответила я.

– По какой причине?

Я рассказала о сходстве почерка на письме, которое показал мне мистер Коулман.

Пуаро повернулся к доктору Лейднеру:

– Вы тоже заметили сходство?

Доктор Лейднер кивнул.

– Да, заметил. Почерк был мелкий и неразборчивый, некрупный и благородный, как у Луизы, но в нескольких письмах он выглядел так же. Я вам покажу.

Из внутреннего нагрудного кармана он вытащил несколько писем и наконец отобрал листок одного из них, который он вручил Пуаро. Это была часть письма, написанного ему женой. Пуаро тщательно сравнил его с анонимными письмами.

– Да, – пробормотал он. – Да. Имеется ряд сходных черт – любопытный способ выводить «с», характерное «е». Я не эксперт по почеркам и не могу заявить с определенностью (собственно говоря, я не встречал еще двух экспертов, мнения которых бы совпадали), но любой может, по крайней мере, сказать, что сходство этих двух почерков очень заметно. Представляется весьма вероятным, что все они написаны одним лицом. Но это нельзя утверждать категорически. Нам необходимо учесть всевозможные непредвиденные обстоятельства.

Он откинулся на стуле и принялся рассуждать.

– Есть три версии. Первая – сходство почерков – чистое совпадение. Вторая – угрожающие письма написаны самой миссис Лейднер по какой-то невыясненной причине. Третья – они написаны кем-то, кто намеренно копировал ее почерк. Зачем? Кажется, в этом нет смысла. Одна из этих трех возможностей должна быть верной.

Он раздумывал еще несколько минут, потом повернулся к Лейднеру и с прежней живостью спросил:

– Когда у вас возникла мысль, что автором этих писем скорее всего является сама миссис Лейднер, какую вы на этот счет построили теорию?

Доктор Лейднер покачал головой.

– Я постарался как можно скорее выбросить эту мысль из головы. Мне она показалась чудовищной.

– Вы не искали никаких объяснений?

– Ну, – нерешительно заговорил он, – я подумал, не подействовали ли на рассудок моей жены тревоги и размышления о прошлом. Мне казалось, она могла написать эти письма, не отдавая себе в том отчета. Это возможно, не так ли? – добавил он, поворачиваясь к доктору Райлли.

Доктор Райлли поджал губы.

– Человеческий мозг на многое способен, – неопределенно ответил он и бросил быстрый взгляд на Пуаро.

Тот, почтительно поклонившись ему, не стал развивать эту тему.

– Письма – интересный момент, – сказал он. – Но нам надо сосредоточиться на деле в целом. Имеются, на мой взгляд, три возможных объяснения.

– Три?

– Да. Объяснение первое – самое простое: первый муж вашей жены еще жив. Он сначала угрожает ей, а затем приступает к осуществлению угроз. Если мы примем это объяснение, то наша задача сведется к тому, чтобы установить, как он смог проникнуть вовнутрь, затем выбраться и его при этом никто не заметил.

Объяснение второе: миссис Лейднер по своим собственным мотивам (мотивам, вероятно, более понятным медикам, чем профану) сама пишет письма с угрозами. Дело с газом подготовлено и осуществлено ею (помните, именно она разбудила вас, сказав, что почувствовала запах газа). Но если миссис Лейднер писала сама себе письма, то ей не грозила опасность от их предполагаемого автора. Следовательно, убийцу надо искать где-то в другом месте. Практически среди вашего персонала. Да, – это в ответ на ропот протеста со стороны доктора Лейднера, – это единственный логичный вывод. Для того чтобы удовлетворить личную антипатию, кто-то из ваших сотрудников убил ее. Этот человек, вероятно, знал о письмах – или знал, во всяком случае, что миссис Лейднер боялась или делала вид, что боится кого-то. Этот факт, по мнению убийцы, делал убийство совершенно безопасным для него. Он чувствовал уверенность, что оно будет приписано постороннему, таинственному автору угрожающих писем. Вариант этого объяснения состоит в том, что убийца, будучи осведомленным о прошлом миссис Лейднер, сам писал эти письма. Но в таком случае не вполне ясно, зачем преступнику понадобилось копировать почерк миссис Лейднер, поскольку мы видим, что ему или ей было бы выгоднее показать, что они написаны посторонним.

Третье объяснение, на мой взгляд, наиболее интересное: я предполагаю, что письма подлинные, что они написаны первым мужем миссис Лейднер (или его младшим братом), который является участником экспедиции.

## Глава 16. ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ

Доктор Лейднер вскочил на ноги.

– Этого не может быть! Решительно не может быть! Абсурдная мысль!

Мистер Пуаро посмотрел на него вполне спокойно, но промолчал.

– Вы хотите сказать, что кто-то из экспедиции – бывший муж моей жены и что она его не узнала?

– Совершенно верно. Поразмышляйте немного над фактами. Приблизительно пятнадцать лет назад ваша жена жила с этим человеком несколько месяцев. Узнала бы она его, если бы встретилась с ним по прошествии такого времени? Я думаю, нет. У него изменилось лицо, изменилось телосложение. Голос, может, и не изменился, но об этом он в состоянии позаботиться сам. И помните: она не искала его среди собственного окружения. Она представляла его себе как незнакомца, где-то на стороне. Нет, я не думаю, чтобы она узнала его. И есть вторая возможность – младший брат, в те дни – ребенок, так страстно преданный старшему брату. Он теперь мужчина. Узнает ли она ребенка десяти или двенадцати лет в мужчине лет тридцати? Да, есть молодой Уильям Боснер, который должен расплатиться. Помните, брат в его глазах мог не выглядеть предателем, а напротив, представлялся ему патриотом, мучеником за собственную страну – Германию. В его глазах миссис Лейднер – изменница, изверг, пославшая его любимого брата на смерть! Впечатлительный ребенок способен поклоняться великому герою, и молодым умом легко может овладеть мысль, которая сохранится и у взрослого человека.

– Совершенно верно, – подтвердил доктор Райлли. – Распространенный взгляд, что ребенок легко все забывает, не совсем верен. Многими людьми всю жизнь руководит мысль, которая произвела на них сильное впечатление еще в очень юном возрасте.

– Bien. У вас налицо обе эти возможности. Фредерик Боснер в настоящее время мужчина пятидесяти с лишним лет, а Уильяму Боснеру тридцать с небольшим. Давайте подойдем к участникам вашей экспедиции с этих двух точек зрения.

– Это выдумки, – пробормотал доктор Лейднер. – Мой персонал! Сотрудники моей собственной экспедиции!

– И, следовательно, считаются вне подозрений, – сухо сказал Пуаро. – Commencons![23] Кто бы определенно не мог быть Фредериком или Уильямом?

– Женщины.

– Естественно. Мисс Джонсон и миссис Меркадо вычеркиваются. Кто еще?

– Кэри. Мы с ним вместе работали еще до того, как я встретил Луизу.

– К тому же и возраст. Ему, пожалуй, тридцать восемь – тридцать девять. Слишком молод для Фредерика, слишком стар для Уильяма. Теперь остальные. Есть отец Лавиньи и мистер Меркадо. Оба могли бы быть Фредериком Боснером.

– Достопочтенный сэр, – воскликнул доктор Лейднер с раздражением и насмешкой. – Отец Лавиньи известен во всем мире как специалист по эпиграфике, а Меркадо многие годы работал в широко известном нью-йоркском музее. Это же невозможно, чтобы тот или другой был тем человеком, о котором вы думаете!

Пуаро слегка замахал рукой.

– Невозможно! Невозможно! Это слово для меня ничего не значит! Невозможное я всегда исследую особенно тщательно! Но пока пойдем дальше. Кто у вас еще есть? Карл Рейтер, молодой человек с немецким именем. Дейвид Эммотт...

– Не забудьте, он был со мной два сезона.

– Он выдержанный молодой человек. Если бы преступление совершил он, это не было бы в такой спешке. Все было бы очень хорошо подготовлено.

Доктор Лейднер отчаянно зажестикулировал.

– И, наконец, Уильям Коулман, – продолжал Пуаро.

– Он – англичанин.

– Pourquoi pas?[24] He говорила ли миссис Лейднер, что мальчик покинул Америку и след его пропал? Он вполне мог оказаться в Англии.

– У вас на все есть ответ, – сказал доктор Лейднер.

Я изо всех сил думала. С самого начала мне казалось, что поведение мистера Коулмана гораздо более похоже на книгу Вудхауза, чем на поведение настоящего молодого человека. Не разыгрывал ли он на самом деле все время спектакль?

Пуаро делал записи в маленькой записной книжке.

– Давайте будем действовать по порядку, – сказал он. – На первый случай у нас имеется два имени: отец Лавиньи и мистер Меркадо. На второй – Коулман, Эммотт и Рейтер.

Так. Теперь займемся противоположной стороной вопроса – средства и возможности. Кто из состава экспедиции имел средства и возможность совершить преступление? Кэри был на раскопках. Коулман был в Хассаньехе, вы сами были на крыше. Итак, остаются отец Лавиньи, мистер Меркадо, миссис Меркадо, Дейвид Эммотт, Карл Рейтер, мисс Джонсон и сестра Ледеран.

– Ой, – воскликнула я и подскочила на стуле.

Мистер Пуаро сверкнул на меня глазами.

– Да, я боюсь, ma soeur, что вас нужно включить. Вам было очень просто прийти и убить миссис Лейднер, пока двор был пуст. У вас достаточно мускулов и силы, и она ничего бы не подозревала, пока бы не был нанесен удар.

Я настолько расстроилась, что не могла выговорить ни слова. Доктора Райлли, я заметила, напротив, это чрезвычайно развеселило:

– Интересный случай: сестра милосердия, которая одного за другим убивает своих пациентов, – пробормотал он.

Каким взглядом я его одарила!

Размышления Лейднера шли в другом направлении.

– Нет, не Эммотт, мистер Пуаро, – возразил он, – его надо исключить. Он, помните, был на крыше вместе со мной в течение этих десяти минут.

– Тем не менее. Он мог бы спуститься, пройти прямо в комнату миссис Лейднер, убить, а потом позвать боя. Или он мог бы убить ее в один из моментов, когда отсылал боя к вам.

Доктор Лейднер покачал головой, бормоча:

– Какой кошмар! Это все такая фантастика.

К моему удивлению, Пуаро согласился.

– Да, верно. Это фантастическое преступление. Не часто с таким сталкиваешься. Обычно убийство корыстно, очень глупо. Но это необычное убийство... Я подозреваю, доктор Лейднер, что ваша жена была исключительной женщиной.

Он попал в точку, я даже подскочила.

– Вы согласны, сестра? – спросил он.

Доктор Лейднер сказал спокойно:

– Расскажите ему, сестра, что собой представляла Луиза. Вы человек незаинтересованный.

Я говорила совершенно искренне.

– Она была очень красивой, – сказала я. – Нельзя было не восхищаться ею. Я никогда в жизни не встречала таких, как она.

– Спасибо, – сказал доктор Лейднер и улыбнулся мне.

– Это ценное свидетельство, исходящее от человека со стороны, – вежливо сказал Пуаро. – Итак, приступим. Под заголовком «средства и возможности» мы имеем семь имен: сестра Ледеран, мисс Джонсон, миссис Меркадо, мистер Меркадо, мистер Рейтер, мистер Эммотт и отец Лавиньи.

Он еще раз прокашлялся. Я всегда замечала, что иностранцы издают самые необычные звуки.

– Давайте на время предположим, что наша третья версия – правильная. То есть что убийцей является Фредерик или Уильям Боснер и что Фредерик или Уильям Боснер является участником экспедиции. Но сравнивая оба наши списка, мы можем сократить число подозреваемых до четырех. Отец Лавиньи, мистер Меркадо, Карл Рейтер и Дейвид Эммотт.

– Отец Лавиньи вне подозрений, о нем не может быть и речи, – решительно сказал доктор Лейднер. – Он из Pe?res Blancs, из Карфагена.

– И борода у него настоящая, – вставила я.

– Ma soeur, – сказал Пуаро, – первоклассный убийца никогда не носит фальшивой бороды!

– Откуда вы знаете, что убийца первоклассный? – дерзко спросила я.

– Если бы он не был таким, мне бы уже давно было все ясно, а здесь, как видите, нет.

«Это чистое бахвальство», – подумалось мне.

– Все равно, – сказала я, возвращаясь к бороде, – надо много времени, чтобы ее отрастить.

– Это – полезное наблюдение, – заметил Пуаро.

– Нет, это нелепо, совершенно нелепо, – возмущенно сказал доктор Лейднер. – Оба, и он, и Меркадо, достаточно известные люди. Их давно и хорошо знают.

Пуаро повернулся к нему:

– У вас нет настоящей версии. Вы недооцениваете важного момента. Если Фредерик Боснер не умер, чем он занимался эти годы? Он должен был взять себе другое имя, он, должно быть, сделал карьеру.

– Как, в качестве Pere Blanc? – скептически спросил доктор Райлли.

– Да, немного странно это, – признался Пуаро, – но мы не можем сбрасывать его со счетов, как и другие предположения.

– Это вы о молодежи? – сказал Райлли. – Если хотите знать мое мнение, лишь один из подозреваемых вами заслуживает немного внимания.

– И кто же?

– Карл Рейтер. Конечно, против него тоже практически ничего нет, но, если присмотреться, нам придется признать несколько обстоятельств: у него подходящий возраст, у него немецкие имя и фамилия, в этом году у него первый выезд, и что-что, а возможность у него была. Ему нужно было лишь ненадолго покинуть свою фотолабораторию, пересечь двор, совершить свое черное дело и незаметно проскочить назад, пока свободен путь. Если бы кто-то в его отсутствие заглянул в фотолабораторию, он всегда мог потом сказать, что был в темной комнате. Я не говорю, что он тот, кого мы ищем, но если уж кого-то подозревать, то он, бесспорно, наиболее подходящий.

Пуаро не проявил восторга. Он мрачно кивнул и с сомнением заключил:

– Да. Он наиболее вероятен, но, как говорится, не все так просто. – Потом сказал: – Давайте пока прервем наши рассуждения. Я бы хотел, если позволите, осмотреть комнату, где произошло преступление.

– Пожалуйста. – Доктор Лейднер пошарил у себя в кармане, потом взглянул на доктора Райлли. – Капитан Мейтленд взял ключ, – сказал он.

– Мейтленд отдал мне, – сказал Райлли. – Ему надо было ехать на это курдское дело. – И он достал ключ.

– Вы не будете возражать, если я не... – нерешительно сказал доктор Лейднер. – Может быть, сестра...

– Разумеется, разумеется, – сказал Пуаро. – Я отлично понимаю. Ни в коем случае не желаю понапрасну причинять вам боль. Не будете ли вы любезны проводить меня?

– Конечно, – сказала я.

## Глава 17. ПЯТНО ОКОЛО УМЫВАЛЬНИКА

Тело миссис Лейднер увезли в Хассаньех на вскрытие, но все в ее комнате оставалось в точности на своих местах. В ней было так мало всего, что полиции не потребовалось много времени, чтобы детально изучить ее.

Справа, как вы входите, от двери находилась кровать. Напротив двери – два закрытых окна, выходящих наружу. Между ними стоял обычный дубовый стол с двумя ящиками, который служил миссис Лейднер туалетным столиком. На восточной стене веревка с висящими на ней на крючках, убранными в хлопчатобумажные мешки платьями, тут же вместительный комод. Сразу слева за дверью – умывальник. Посреди комнаты внушительного размера простой дубовый стол, на нем промокательная бумага, чернильница, «дипломат». В нем-то миссис Лейднер и держала анонимные письма. Занавесками служили короткие полосы местной ткани – белой в оранжевую полоску. На каменном полу несколько ковриков из козлиной шерсти: три узких коричневых с белыми полосами перед двумя окнами и умывальником, а широкий и лучшего качества белый с коричневыми полосами лежал между кроватью и письменным столом.

Не было ни шкафов, ни ниш, ни длинных занавесей – негде практически было спрятаться. Кровать – обычная, железная, со стеганым, из набивного ситца одеялом. Единственным проявлением роскоши в комнате были три подушки, все из наилучшего легчайшего пуха.

В нескольких словах доктор Райлли объяснил, где на ковре перед кроватью было обнаружено тело миссис Лейднер. Чтобы проиллюстрировать свой доклад, он подозвал меня.

– Вы не возражаете, сестра? – спросил он.

Я не щепетильна. Я расположилась на полу, стараясь по возможности принять положение, в котором было обнаружено тело миссис Лейднер.

– Лейднер поднимал ей голову, когда ее обнаружил, – сказал доктор Райлли. – Но я расспрашивал его подробно и понял, что он фактически не изменил ее положения.

– Все представляется очень просто, – сказал Пуаро. – Она лежит на кровати, спит или просто отдыхает, кто-то открывает дверь, она поднимает взгляд, встает на ноги...

– И он наносит ей удар, – закончил доктор. – Удар вызывает бессознательное состояние, и очень скоро наступает смерть. Видите ли... – Тут он объяснил, что при этом происходит в организме, на профессиональном языке.

– Значит, в этом случае не много крови? – спросил Пуаро.

– Да, кровь пошла внутрь, в мозг.

– Eh bien[25], – сказал Пуаро. – Все это представляется простым, за исключением одной вещи. Если человек, который вошел, был незнаком ей, почему миссис Лейднер сразу не позвала на помощь? Если бы она как следует закричала, ее бы услышали. Сестра Ледеран бы услышала ее, и Эммотт, и бой.

– На это легко дать ответ, – сухо проговорил доктор Райлли. – Потому что человек этот не был ей незнаком.

Пуаро кивнул.

– Да, – задумчиво произнес он. – Она, может быть, удивилась, увидев этого человека, но не испугалась. Потом, когда он замахнулся, она, может быть, и попыталась крикнуть, но было поздно.

– И это был крик, который слышала мисс Джонсон?

– Да, если она слышала. В чем я сомневаюсь. Эти глинобитные стены – толстые, а окна были закрыты.

Он шагнул к кровати.

– Она действительно легла? – спросил он меня.

Я объяснила в точности все, что я сделала.

– Она хотела поспать или собиралась почитать?

– Я дала ей две книжки – легкую такую и том воспоминаний. Обычно она некоторое время читала, а потом ненадолго засыпала.

– И она была, так сказать, обычной, как всегда? Я задумалась.

– Да. По-моему, в нормальном состоянии и в хорошем настроении, – сказала я. – Только, может быть, с оттенком какой-то бесцеремонности, что я отнесла на счет того, что накануне она разоткровенничалась со мной. Это иногда заставляет людей неловко себя потом чувствовать.

Глаза Пуаро загорелись.

– О, мне это известно очень хорошо. Он оглядел комнату.

– А когда вы вошли сюда после убийства, все тут было так же, как и раньше?

Я тоже посмотрела вокруг.

– Кажется, да. Я не помню, чтобы что-то было по-другому.

– И никаких признаков предмета, которым ей нанесли удар?

– Нет.

Пуаро взглянул на доктора Райлли.

– Что это было, по вашему мнению?

Доктор ответил не сразу.

– Что-то весьма увесистое и порядочного размера без каких-либо острых выступов. Скажем, что-то вроде округлого основания статуэтки. Заметьте, я не утверждаю, что именно это, но что-то такого типа. И удар был нанесен с большой силой.

– Сильной мужской рукой?

– Да, если не...

– Что, если не?

– Просто, возможно, миссис Лейднер могла стоять на коленях, – медленно сказал доктор Райлли. – В таком случае, да еще при тяжелом предмете, особой силы бы не потребовалось.

– На коленях, – размышлял Пуаро. – Так, это мысль.

– Не забывайте, это всего лишь предположение, – поспешил подчеркнуть доктор. – Абсолютно ничто не свидетельствует об этом.

– Но это возможно.

– Да. И при сложившихся обстоятельствах мысль эта не так уж и невероятна. Страх заставил ее броситься на колени вместо того, чтобы кричать, когда инстинкт подсказал ей, что слишком поздно, никто уже не поможет.

– Да, – сказал Пуаро, – это верно.

«Чего же тут верного?» – подумала я.

Я ни на миг не могла представить себе миссис Лейднер перед кем-нибудь на коленях.

Пуаро медленно прошелся по комнате. Он открывал окна, проверял засовы, он даже высунул наружу голову и удовлетворился тем, что плечи его за головой никак не проходили.

– Когда вы ее обнаружили, окна были закрыты, – сказал он. – А были они закрыты, когда вы уходили от нее без четверти час?

– Да, днем они всегда были закрыты. На этих окнах нет сетки, как в общей комнате или в столовой. Их держат закрытыми из-за мух.

– В любом случае, – размышлял Пуаро, – никто не мог бы сюда проникнуть таким образом. И стены из очень прочного сырцового кирпича, ни люков нет, ни застекленной крыши. Один путь в комнату – через дверь. А к двери – только через двор. А во двор – только через арку. За аркой же было пять человек, и все они говорят одно и то же, и я не думаю, что они лгут... Нет, они не лгут. Им не давали взятки. Убийца был здесь...

Я ничего не сказала. Разве я не почувствовала то же самое, когда нас всех собрали за столом?

Пуаро медленно побрел по комнате. Он взял с комода фотографию. На ней был пожилой мужчина с белой козлиной бородкой. Он взглянул вопросительно на меня.

– Отец миссис Лейднер, – сказала я. – Так она мне сказала.

Он положил фотографию на место и пробежал взглядом по предметам на туалетном столике – все из обыкновенной черепахи – просто, но хорошо. Посмотрел на ряд книг на полке, произнося названия вслух:

– «Кто были греки?», «Введение в теорию относительности», «Жизнь леди Эстер Стенхоп», «Креве Трейн», «Назад к Мафусаилу», «Линда Кондон»[26]. Да, они, кажется, говорят нам кое-что. Она была не глупа, ваша миссис Лейднер. Умница была.

– О! Она была очень умная женщина, – горячо подтвердила я. – Очень начитанная и во всем разбиралась. Она отнюдь не была заурядной.

Он с улыбкой посмотрел на меня.

– Да, – сказал он. – Я это уже понял.

Он прошел дальше. Постоял несколько минут у умывальника, где было множество флаконов и кремов.

Потом он вдруг плюхнулся на колени и принялся осматривать ковер.

Доктор Райлли и я быстро подошли к нему. Он разглядывал маленькое темно-коричневое пятно, почти невидимое на коричневом фоне ковра. Фактически оно было заметно только там, где оно выходило на одну из белых полос.

– Что скажете, доктор? – сказал он. – Это кровь?

Доктор Райлли встал на колени.

– Возможно, – сказал он. – Проверим, если хотите?

– Будьте любезны.

Мистер Пуаро осмотрел кувшин и таз. Кувшин стоял сбоку от умывальника. Таз был пуст, но рядом с умывальником находилась банка из-под керосина с грязной водой.

Он повернулся ко мне:

– Вы не помните, сестра, когда вы уходили от миссис Лейднер, этот кувшин был рядом с тазом или в тазу?

– Я не уверена, – сказала я после некоторого размышления, – но склонна думать, что он стоял в тазу.

– Ах вот что?

– Да, видите ли, – поспешила я объяснить, – я так думаю потому, что так было всегда. Мальчик оставлял его там после обеда. Мне кажется, что, если бы он был не на месте, я бы обратила внимание.

Он понимающе кивнул:

– Да-да. Это ваша выучка в больницах. Если бы в комнате было что-то не так, вы бы совершенно бессознательно поставили все на свои места, вряд ли отдавая себе в этом отчет. А после убийства? Было так, как сейчас?

– Я не заметила, – сказала я, покачав головой. – Я искала место, где кто-то мог спрятаться, смотрела, не забыл ли что убийца.

– Это кровь, можете не сомневаться, – сказал доктор Райлли, поднимаясь с колен. – Это важно?

Пуаро недоуменно нахмурился. Он капризно замахал руками.

– Я не могу сказать. Как я могу сказать? Это, может, вообще не имеет никакого значения. Я могу, если угодно, сказать, что убийца касался ее, что у него на руках была кровь, – и вот он подошел сюда и помыл руки. Да, возможно, что так оно и было. Но я не могу делать поспешных выводов и утверждать, что это было так. Это пятно, может быть, вообще не имеет никакого значения.

– Крови было очень мало, – с сомнением сказал доктор Райлли. – Никто не истекал кровью, ничего подобного. Просто она сочилась из раны. Конечно, если он дотрагивался до нее...

Я содрогнулась. Мне представилась отвратительная картина: какая-то свиноподобная личность вроде этого хорошенького мальчика-фотографа ударяет эту красивую женщину, а потом склоняется над ней и с ужасным злорадным видом трогает рану пальцем, и лицо у него становится другим... все свирепее, сумасшедшее...

Доктор Райлли заметил, что меня трясет.

– Что случилось, сестра? – спросил он.

– Ничего, только мурашки бегают, – сказала я. – Дрожь пробирает.

Мистер Пуаро обернулся и посмотрел на меня.

– Я знаю, что вам необходимо, – сказал он. – Скоро мы здесь закончим, и я поеду с доктором назад в Хассаньех. Мы возьмем вас с собой. Вы дадите сестре Ледеран чаю, не так ли, доктор?

– С удовольствием.

– Ой, нет, что вы, – отнекивалась я. – Я и не помышляла ни о чем таком.

Пуаро слегка похлопал меня по плечу. По-дружески, совсем по-английски, а не как иностранец.

– Вы, ma soeur, будете делать то, что вам скажут, – сказал он. – Кроме того, это будет мне полезно. Мне столько всего надо еще обсудить, и я не могу делать этого здесь, где приходится соблюдать приличия. Любезный доктор Лейднер боготворил свою жену и не сомневается – и еще как уверен, – что и другие питали к ней такие же чувства! Но, по моему мнению, не такова человеческая природа! Нет, мы хотим поговорить о миссис Лейднер, как вы говорите, сняв перчатки. Значит, решено. Как только мы тут закончим, мы забираем вас с собой в Хассаньех.

– Я полагаю, – неуверенно сказала я, – что мне вообще следует уехать. Довольно неловко...

– Два дня ничего не предпринимайте, – сказал доктор Райлли. – Вы не можете уехать, пока не состоялись похороны.

– Это все хорошо, – сказала я. – А если меня тоже убьют?

Это я сказала как бы шутя, и доктор Райлли, видимо, отнесся к этому таким же образом и, наверное, ответил бы что-нибудь с юмором. Но Пуаро, к моему изумлению, как вкопанный встал посреди комнаты и схватился за голову.

– Опасно, да, очень опасно... – бормотал он. – А что делать? Как защититься?

– Что вы, мистер Пуаро, – сказала я. – Я просто пошутила! Кому понадобится меня убивать, хотела бы я знать?

– Вас или кого другого, – сказал он, и мне очень не понравилось, как он это сказал, – прямо в дрожь бросило.

– Но зачем? – не отставала я.

– Я шучу, мадемуазель, – сказал он. – Я смеюсь. Но есть некоторые вещи, совсем не шуточные. Есть вещи, которым научила меня моя работа. И одна из них, наиболее страшная, это то, что убийство – это привычка.

## Глава 18. ЧАЙ У ДОКТОРА РАЙЛЛИ

Перед отъездом Пуаро обошел здания экспедиции и пристройки. Он также задал слугам несколько вопросов, так сказать, через вторые руки: доктор Райлли переводил вопросы и ответы с английского на арабский и наоборот.

Эти вопросы имели в основном отношение к внешности незнакомца, которого мы с миссис Лейднер видели заглядывающим в окно и с которым отец Лавиньи вел разговор на следующий день.

– Вы в самом деле думаете, что этот малый имел отношение к делу? – спросил доктор Райлли, когда мы тряслись по ухабам в его машине по дороге на Хассаньех.

– Я люблю собирать всю информацию, – был ответ Пуаро.

И действительно, это было очень характерно для его метода. Я узнала впоследствии, что не было ничего, ни малейшего обрывка незначительной сплетни, которым бы он не интересовался. Мужчины обычно не такие сплетники.

Должна признаться, я была рада чашке чая, когда мы приехали к доктору Райлли. Я заметила, что Пуаро положил себе пять кусков сахара. Тщательно размешивая его чайной ложечкой, он сказал:

– А теперь мы можем поговорить, ведь верно? Можем поразмыслить, кто же скорее всего совершил преступление.

– Лавиньи, Меркадо, Эммотт или Рейтер? – спросил доктор Райлли.

– Нет, нет. Это была версия номер три. Я хочу сейчас сосредоточиться на версии номер два, отложив пока вопрос о вернувшемся из прошлого мифическом муже или его брате. Давайте обсудим совершенно прозаический вопрос: кто из членов экспедиции имел возможность убить миссис Лейднер и кто, по всей вероятности, сделал это.

– Я думала, вы давно решили не ломать голову над этой версией.

– Ничуть. Но у меня все же есть определенная деликатность, – с укоризной сказал Пуаро. – Разве могу я в присутствии доктора Лейднера обсуждать мотивы, которые могли привести кого-то из членов экспедиции к убийству его жены? Это было бы нетактично. Мне пришлось поддержать выдумку, что его жена восхитительна и все перед ней преклоняются.

Но, естественно, это было не совсем так. Теперь мы можем быть жестоки и беспристрастны и говорить то, что думаем. Нам больше нет необходимости считаться с чувствами людей. И здесь-то нам и поможет сестра Ледеран. Она, без сомнения, очень наблюдательна.

– Ой, да я ничего такого не знаю, – сказала я.

Доктор Райлли пододвинул ко мне тарелку горячих ячменных лепешек.

– Подкрепитесь, – сказал он.

Это были очень хорошие лепешки.

– Ну, а теперь, – произнес мистер Пуаро с шутливой интонацией в голосе, – вы, ma soeur, должны мне в точности описать, какие чувства каждый член экспедиции питал к миссис Лейднер.

– Я здесь всего лишь неделю, Пуаро, – взмолилась я.

– Достаточно долго для такой рассудительной женщины, как вы. Сестры ориентируются быстро. Они составляют свое мнение и твердо придерживаются его. Ну, давайте же начнем с отца Лавиньи, например.

– Вот тут я правда не могу ничего сказать. Ему и миссис Лейднер, казалось, нравилось беседовать друг с другом. Но они обычно разговаривали по-французски, а я лично не сильна во французском, хотя в детстве и учила его в школе. Как я себе представляю, они беседовали больше о книгах.

– Они, как я вас понял, составляли приятную компанию друг другу?

– Ну да, можно сказать и так. Хотя я думаю, что отец Лавиньи был озадачен миссис Лейднер и даже раздражен тем, что озадачен, если вы понимаете, что я имею в виду.

И я передала разговор, который я вела с ним на раскопках тогда, в первый день, когда он еще назвал миссис Лейднер «опасной женщиной».

– Ну, это интересно, – сказал Пуаро. – А она, как вы считаете, что думала о нем она?

– Это тоже довольно трудно сказать. Нелегко было понять, что миссис Лейднер думает о людях. Иногда, мне кажется, он удивлял ее. Я помню, как она говорила доктору Лейднеру, что он не такой, как другие священники, которых она знала.

– Вот и кончик веревки, предназначенной отцу Лавиньи, – игриво заметил доктор Райлли.

– Мой дорогой друг, – сказал Пуаро, – ведь, наверное, вас дожидается кто-нибудь из пациентов? Я ни за что на свете не стану вас удерживать от выполнения вашего профессионального долга.

– О, у меня их целая больница, – подтвердил доктор Райлли.

Он поднялся, сказал, что намекать – это, в сущности, то же самое, что кивать слепой лошади, и со смехом удалился.

– Так-то лучше, – сказал Пуаро. – У нас теперь будет интересный разговор tete-а-tete. Но вы не должны забывать о вашем чае. – И он придвинул ко мне тарелку с сандвичами и предложил налить еще чашку.

Право, он был очень предупредителен.

– А теперь, – сказал он, – давайте продолжим знакомство с вашими впечатлениями. Кто, по вашему мнению, не любил миссис Лейднер?

– Но это, – сказала я, – это только мое мнение, и я не хочу, чтобы о нем говорили как об исходящем от меня.

– Естественно.

– Ну, по-моему, крошка миссис Меркадо прямо ненавидела ее!

– Ага! А мистер Меркадо?

– Он был несколько влюблен в нее, – сказала я. – Я не думаю, чтобы женщины, кроме его жены, обращали на него внимание. А миссис Лейднер такая тактичная, она со вниманием относилась к людям и к вещам, которые ей рассказывали. Я представляю себе, какое сильное впечатление это производило на беднягу.

– А миссис Меркадо, ей это не нравилось?

– Она откровенно ревновала, вот что. Надо быть очень осторожным, когда дело касается мужа и жены, это факт. Я могла бы рассказать вам удивительные истории. Вы и представить себе не можете, какие штучки женщины вбивают себе в голову, когда дело касается их мужей.

– Я не сомневаюсь в том, что вы мне говорите. Значит, миссис Меркадо ревновала? И она ненавидела миссис Лейднер?

– Я видела, какими глазами она на нее смотрела, как будто убить хотела... О боже! – Я запнулась. – Мистер Пуаро, я не хотела сказать этого, в самом деле совсем не хотела...

– Ничего, ничего. Я понял вас правильно. Вырвалось просто выражение. Очень подходящее. А миссис Лейднер, ее беспокоила эта враждебность миссис Меркадо?

– Нн-нда, – раздумывала я. – Право, не думаю. Даже не знаю, замечала ли она ее. Я однажды даже чуть не решилась дать ей понять, но потом раздумала. Меньше разговоров, лучше для дела, вот что я скажу.

– Вы, несомненно, поступили мудро. А не могли бы вы привести примеры, как миссис Меркадо проявляла свои чувства?

Я рассказала ему о нашем разговоре на крыше.

– Так-с, она упомянула первое замужество миссис Лейднер, – задумчиво произнес Пуаро. – Не можете ли вы вспомнить, не смотрела ли она при этом на вас, как будто ее интересовало, не известна ли вам иная версия?

– Вы думаете, ей известна правда?

– Возможно, известна. Может быть, это она написала те письма, устроила «стучащую руку» и прочее.

– Мне самой было бы интересно это знать. Думаю, из мелкой мести она способна сделать такое.

– Да, ужасная, я бы сказал, черта. Но вряд ли в ее характере хладнокровное варварское убийство, если, конечно... – Тут он призадумался. – Странно, любопытная вещь – она сказала вам: «Я знаю, для чего вы здесь». Что же она тут имела в виду?

– Представить себе не могу, – чистосердечно ответила я.

– Она думала, что для вашего появления есть какая-то тайная причина, помимо всем объявленной. Какая причина? Почему ее так волновал этот вопрос? Необычно и то, что она, как вы говорите, настойчиво разглядывала вас за чаем в день приезда.

– Ну, она же не леди, Пуаро, – резонно заметила я.

– Это, ma soeur, оправдание, но не объяснение.

Какие тут у него возникли подозрения – не знаю. А он продолжал:

– Что же другие участники экспедиции?

Я немного помедлила.

– Не думаю также, чтобы мисс Джонсон особенно любила мисс Лейднер. Но она и не скрывала своего отношения к ней. Она признавала, что не беспристрастна. Видите ли, миссис Джонсон очень предана доктору Лейднеру, проработала с ним много лет. И, конечно, нельзя отрицать, что брак многое меняет.

– Да, – сказал Пуаро, – а с точки зрения мисс Джонсон, она была для него неподходящей парой, и было бы правильнее, если бы доктор Лейднер женился на ней.

– Действительно, – согласилась я. – Но уж таковы люди. И один из сотни не учитывает, кто кому подходит. Обвинять доктора Лейднера нельзя. Мисс Джонсон, бедняжка, не отличается особенной привлекательностью. Ну, а миссис Лейднер была по-настоящему красива – не молодая, конечно, – но... Как бы я хотела, чтобы вы ее знали. В ней было что-то такое... Я помню, как мистер Коулман сказал, что она была, как это называется, ну, той, что заманивают людей в болото. Уж вы не смейтесь надо мной, но в ней было что-то такое, ну, неземное.

– Она очаровывала, как я понимаю, – сказал Пуаро.

– Потом, я не думаю также, что она с мистером Кэри хорошо ладила, – продолжала я. – У меня есть мысль, что он ревновал, точно как мисс Джонсон. Он всегда был очень холоден с ней, а она с ним. Знаете, она, передавая ему что-нибудь, была уж слишком вежлива, называла его мистером Кэри довольно официально. Он был старым другом ее мужа, а некоторые женщины не переносят старых друзей своих мужей. Им не нравится думать, что кто-то знал их до того, как они их узнали. Это, конечно, довольно путаное объяснение, и я это...

– Ничего, я все понял. А те остальные три молодых человека? Коулман, вы говорите, был склонен поэтизировать ее.

Я не могла не засмеяться.

– Забавно, мистер Пуаро, – сказала я. – Да он начисто лишен фантазии, этот молодой человек.

– А как два других?

– Я, право, не знаю насчет мистера Эммотта. Он всегда такой тихий и никогда не говорит. Она, знаете, была очень мила с ним. По-дружески называла его Дейвидом и, бывало, подтрунивала по поводу мисс Райлли, ну и всякое там.

– Ах вот что! И ему это нравилось?

– Вот уж не знаю, – сказала я. – Он, бывало, смотрит на нее так, довольно забавно. Не понять было, о чем думает.

– А мистер Рейтер?

– Она не всегда была с ним достаточно любезна, – помедлив, сказала я. – Я думаю, он действовал ей на нервы. Она то и дело говорила ему всякие язвительные вещи.

– И он отвечал?

– Бывало, краснел, бедный мальчик. Конечно, она не нарочно с ним так.

Потом, чувствуя, что я уже начинаю жалеть его, я подумала, что он-то скорее всего и есть бессердечный убийца и все время только играл роль.

– Ой, мистер Пуаро, – воскликнула я. – Что же вы на самом деле думаете о случившемся?

Он медленно, задумчиво покачал головой.

– Скажите, вы не боитесь возвращаться туда поздно вечером? – спросил он.

– Нет, что вы, – сказала я. – Конечно, я помню, что вы говорили, но кому понадобится убивать меня?

– Да, не думаю, что кому-нибудь это надо, – сказал он, помедлив. – Отчасти из-за этого мне и хотелось услышать от вас все, что вам известно. Нет, я думаю, даже уверен, что вы в полной безопасности.

– Когда мне в Багдаде сказали... – начала я и остановилась.

– Вы слышали что-то о Лейднерах и экспедиции в Багдаде еще до приезда сюда? – спросил он.

Я рассказала ему кое-что из того, что говорила о ней миссис Келси, назвала ему прозвище миссис Лейднер. И тут как раз открылась дверь, и вошла мисс Райлли. Она играла в теннис, и в руках у нее была ракетка. Я сообразила, что Пуаро уже познакомился с ней, когда приехал в Хассаньех.

Она поздоровалась в своей обычной манере и взяла сандвич.

– Ну-с, мистер Пуаро, как вы справляетесь с нашей местной загадкой?

– Не так скоро, мадемуазель.

– Я вижу, вы спасли сестру от погибели.

– Сестра Ледеран дает мне ценную информацию об участниках экспедиции. Между прочим, я узнал немало и о жертве. А жертва, мадемуазель, очень часто является ключом к загадке.

– Очень разумно с вашей стороны, мистер Пуаро, – сказала она. – Я думаю, если бывают женщины, заслуживающие смерти, то такой женщиной была миссис Лейднер!

– Мисс Райлли! – воскликнула я, потрясенная.

Она ответила коротким смешком.

– Ха, – сказала она, – я думаю, вы не знаете истинного положения дела. Сестра Ледеран, боюсь, введена в заблуждение, как и многие другие. И вы знаете, мистер Пуаро, я очень надеюсь, что этот случай не станет одной из ваших блистательных побед. Я бы очень хотела, чтобы убийца Луизы Лейднер благополучно исчез. В самом деле, я бы и сама была не прочь убрать ее с дороги.

Мне было противно ее слушать. Пуаро же, должна сказать, и ухом не повел. Он лишь учтиво поклонился и весьма любезно сказал:

– Но простите, я надеюсь, у вас тогда есть алиби на вчерашний день?

Наступило минутное молчание. Ракетка мисс Райлли с грохотом упала на пол. Она не потрудилась ее поднять, небрежная и неряшливая, как и все люди ее сорта!

– Ах да, я играла в теннис в клубе, – сказала она упавшим голосом. – Нет, серьезно, Пуаро, мне интересно, знаете ли вы вообще о миссис Лейднер и подобных ей женщинах?

– А вы меня проинформируйте, мадемуазель.

Она с минуту колебалась, потом заговорила, не соблюдая никаких приличий, бездушно, вызывая у меня настоящее отвращение.

– Существует условность, что нельзя плохо говорить о покойном. Это, я думаю, глупо. Правда всегда есть правда. Вообще лучше не болтать о живых людях. Ведь вы можете причинить им боль. Покойники же ничего не чувствуют. Однако зло, которое они совершили, живет и после них. Не точная цитата из Шекспира, но близко к этому. Сестра говорила вам, какая странная атмосфера была в Телль-Яримьяхе? Она говорила вам, какие они все были взвинченные? Как они смотрели друг на друга, словно враги? Это все дело рук Луизы Лейднер. Когда я три года назад, еще, можно сказать, ребенком приезжала туда, я видела счастливейших людей, веселую компанию. Даже в прошлом году у них все было в порядке. Но в этом году на них напало уныние, и это – ее рук дело. Она была из тех женщин, что не переносят, когда другие счастливы. Есть такие женщины, и она относилась к ним! Она хотела всегда все портить. Просто ради забавы, или от сознания силы, или, может быть, потому, что так уж была устроена. Она была из тех женщин, которые хотят владеть всеми существами мужского пола в своем окружении!

– Мисс Райлли! – воскликнула я. – Это неправда. Я знаю, что это не так.

Она продолжала, не обращая на меня ни малейшего внимания:

– Ей было недостаточно обожания мужа. Ей надо было еще дурачить этого длинноногого идиота Меркадо. Потом она принялась за Билла. Билл – здравомыслящий малый, но она доводила его до полного замешательства, совершенно сбивала с толку. Карлом Рейтером она просто развлекалась, мучая его. Это было проще простого. Он впечатлительный мальчик. И она предпринимала весьма решительные шаги в отношении Дейвида.

Дейвид был для нее развлечением поинтереснее, потому что он вступил в борьбу. Он воспринимал ее очарование, но нисколько не поддавался ее влиянию. Я думаю, что у него хватило ума догадаться, что на самом деле ее не интересует никто. Вот поэтому-то я ее так и ненавижу. Она бесчувственная. Ей не нужны были романы. С ее стороны это были просто хладнокровные эксперименты и забавы – сталкивать людей и настраивать их друг против друга. Она тоже барахталась в этом. Она из тех женщин, кто за всю жизнь ни с кем не поссорится, но там, где они находятся, постоянно возникают ссоры! Они вызывают их. Это же Яго в юбке. Ей непременно нужна драма, но она сама не хочет в ней участвовать. Она всегда в стороне, дергает за ниточки, наблюдает, получает удовольствие. Вы понимаете, что я, собственно, хочу сказать?

– Я понимаю, может быть, больше, чем вы думаете, – сказал Пуаро.

Я не могла определить его голоса. В нем не было возмущения. Он звучал... о господи, мне все равно этого не объяснить.

Шийла Райлли, кажется, догадалась, потому что лицо ее залилось краской.

– Вы можете думать, что вам угодно, – сказала она. – Но я непредвзято сужу о ней. Она была умная женщина, она скучала и производила опыты... на людях, как люди производят опыты с химическими веществами. Ей нравилось смеяться над чувствами бедняги Джонсон и, видя, как та старается не сдаваться, восхищаться своей умелой игрой. Она любила доводить маленькую Меркадо до белого каления. Она любила задевать за живое меня, и ей это к тому же всегда удавалось! Она любила разузнавать все о людях и держать их потом в руках. Нет, я не говорю, что это был настоящий шантаж, нет, она только давала понять, что она кое-что знает, и оставляла человека в неведении, как она хочет распорядиться этим знанием. Бог мой, эта женщина была артистка! И в ее методах не было ничего грубого!

– А муж? – спросил Пуаро.

– Она старалась никогда не причинять ему боли, – помедлив, сказала мисс Райлли. – Я никогда не видела, чтобы она была с ним неласкова. Я думаю, она его любила. Он – прелесть, погружен в свой собственный мир, в свои раскопки, в свои теории. Он боготворил ее и считал совершенством. Это могло раздражать некоторых женщин. Ее это не беспокоило. Он в определенном смысле жил в мире иллюзии, и все-таки это не был мир иллюзий, потому что по отношению к нему она была именно такой, какой он представлял ее себе. Хотя трудно совместить это с... – Она замолчала.

– Продолжайте, мадемуазель, продолжайте, – сказал Пуаро.

Она вдруг повернулась ко мне:

– Что вы рассказывали о Ричарде Кэри?

– О мистере Кэри? – изумленно спросила я.

– О ней и о Кэри?

– Ну, я заметила, что они не очень-то ладили.

К моему удивлению, она разразилась смехом.

– Не очень-то ладили! Глупость! Он по уши в нее был влюблен. И это раздирало его на части, потому что Лейднеру он был предан. Они дружат уже много лет. И для нее этого, конечно, было достаточно. Она задалась целью встать между ними. Но все равно, я предполагаю...

– Eh bien?[27]

Она нахмурилась, погрузившись в размышления.

– Я считаю, что тут она далеко зашла и не только сама кусалась, но и ее укусили! Кэри привлекателен. Он чертовски привлекателен... А она была холодный дьявол... но я считаю, что она потеряла свою холодность с ним...

– Это просто позор, что вы тут говорите, – вскрикнула я. – Да они ведь едва разговаривали друг с другом!

– Да что вы? – И она обрушилась на меня: – Ни черта вы не знаете! В доме это было: «мистер Кэри» и «миссис Лейднер», но они обычно встречались на стороне. Она спускалась по дорожке к реке, а он одновременно уходил на час с раскопок. Они встречались во фруктовых посадках.

Однажды я наблюдала, как он широкими шагами уходил от нее на свои раскопки, а она стояла и смотрела ему вслед. А я, я считаю... я поступила как бесстыжая женщина. У меня был с собой неплохой бинокль, я навела его и хорошо увидела ее лицо. И если вы меня спросите, я скажу, что она без памяти любила Ричарда Кэри... – Она опять остановилась и взглянула на Пуаро. – Простите, что я вмешиваюсь в ваше дело, – сказала она с кривой усмешкой, – но я думаю, что вам хотелось бы иметь правильное представление о местном колорите. – И она торжественно вышла из комнаты.

– Пуаро, – закричала я. – Я не верю ни одному ее слову!

Он посмотрел на меня, улыбнулся и как-то очень странно произнес:

– Вы, сестра, не можете отрицать, что мисс Райлли пролила определенный свет на дело.

## Глава 19. НОВОЕ ПОДОЗРЕНИЕ

Мы ничего больше не успели сказать, потому что пришел доктор Райлли и пошутил, что избавился от самых надоедливых больных.

Они с Пуаро вступили в своеобразную медицинскую дискуссию о психологии и состоянии психики автора анонимных писем. Доктор приводил известные ему из практики случаи, а мистер Пуаро рассказывал истории из своего опыта.

– Это не так просто, как кажется, – заключил он. – Тут и стремление к власти, и, очень часто, сильное чувство собственной неполноценности.

Доктор Райлли кивнул.

– Вот почему часто автора анонимных писем начинают подозревать последним. С виду тихий маленький человек, кажется, и мухи не обидит, сама доброта и христианская кротость, а внутри клокочет ярость ада! – Пуаро немного задумался. – А как на ваш взгляд, не было ли у миссис Лейднер каких-либо проявлений чувства собственной неполноценности?

Доктор Райлли, посмеиваясь, чистил свою трубку.

– Менее всего я бы мог приписывать ей это чувство. Жить, жить и еще раз жить – вот к чему она так стремилась, вот что она осуществляла!

– Не считаете ли вы возможным, с точки зрения психологии, что она сама писала эти письма?

– Да, считаю. Но, если она их и писала, причиной тому была ее склонность драматизировать свою жизнь. У миссис Лейднер в ее личной жизни было что-то от кинозвезды. Ей надо было обязательно быть в центре всего, в свете рампы. По закону противоположностей она вышла замуж за Лейднера, наиболее склонного к уединению из всех людей, которых я знаю. Он обожал ее, но обожания у камелька ей было мало. Ей надо было быть к тому же еще и преследуемой героиней.

– Так что, – улыбнулся Пуаро, – вы не разделяете его версию, что она писала их и потом забывала о том, что делала это?

– Нет, не разделяю. Я не отверг эту мысль в его присутствии: не очень-то скажешь мужчине, который только что потерял нежно любимую жену, что она, эта его жена, бессовестно выпячивала свою личность и чуть не свела его с ума своим страстным стремлением удовлетворить свою потребность к драматизации обстановки. Собственно говоря, любому мужу говорить правду о его жене – неосмотрительно! Забавно, но это так, я могу большинству женщин доверить правду об их мужьях. Женщина может спокойно услышать, что ее муж дрянь, мошенник, наркоман, неисправимый лгун и вообще – свинья. Она и глазом не моргнет и ни в малейшей степени не уменьшит свою привязанность к этому животному. Женщины – удивительные реалистки.

– Откровенно, доктор, каково все же ваше окончательное мнение о миссис Лейднер?

Доктор Райлли откинулся на стуле и медленно выпустил из трубки клубы дыма.

– Откровенно... Знаете, трудно сказать! Я не так уж хорошо ее знал. Да, она была очаровательна, и весьма. Умна, отзывчива... Что еще? У нее не было никаких, в обычном понятии, неприятных недостатков. Она не была ни чересчур чувственной, ни ленивой, ни даже особенно тщеславной. Она была, как я всегда считал (но у меня нет доказательств), искусной лгуньей. Чего я не знаю (и что бы я хотел знать), это – лгала ли она себе или только другим людям. Я лично неравнодушен к лгуньям. Женщина, которая не лжет, – женщина без воображения и без чувств. Я не думаю, что она на самом деле «охотилась за мужчинами», – это у нее было просто спортивное увлечение поражать их «стрелами из своего лука». Если вы поговорите с моей дочерью насчет...

– Мы уже имели удовольствие, – слегка улыбнувшись, сказал Пуаро.

– Хм, – сказал доктор Райлли. – Она не теряет времени даром. Могу себе представить, как она напустилась на свою «любимицу»! Нынешнее поколение не испытывает особых чувств к мертвецам! Жаль, что все молодые люди так самодовольны! Они осуждают «старую мораль», а потом устанавливают свой собственный, гораздо более жесткий кодекс. Если бы у миссис Лейднер было с полдюжины романов, Шийла, вероятно, одобрила бы ее за то, что она «живет полной жизнью» или «повинуется инстинкту крови». Чего она не видела, так это того, что миссис Лейднер действовала в соответствии со своим типом. Кошка повинуется инстинкту крови, когда играет с мышкой! Вот так это и происходит. Мужчины не маленькие мальчики, которых надо спасать или защищать. Им приходится сталкиваться и с женщинами-кошками, и с преданными спаниелями, и с обожающими женщинами – «твоя до гроба», и со сварливыми, тут же берущими под башмак женщинами-птицами, и со всеми, со всеми остальными! Жизнь – это битва, а не пикник! Хотел бы я видеть, как Шийла перестанет задирать нос и признает, что ненавидела миссис Лейднер по добрым старым бескомпромиссным личным мотивам. Шийла, пожалуй, единственная молодая девушка в наших местах, и, естественно, она предполагает, что именно она должна распоряжаться всеми двуногими в штанах. Естественно, ее раздражает, если появляется женщина, по ее представлениям, среднего возраста и уже второй раз замужем – появляется и наносит ей поражение на ее собственной территории. Шийла славная девочка, здоровая, рассудительная, неплохо выглядит и привлекательна для противоположного пола, как и должно быть. Но миссис Лейднер в этом смысле была чем-то из ряда вон выходящим. Она обладала именно той губительной магией, которая причиняет такой вред. Она была своего рода Belle Dame sans Merci.

Я подпрыгнула на стуле. Какое совпадение, что он говорит это!

– Ваша дочь, – не сдержалась я, – она, может быть, испытывает tendresse[28] к одному из этих молодых людей?

– Нет, я этого не думаю. За моей дочерью увиваются Эммотт и Коулман. Думаю, что по-настоящему ни тот ни другой ее не интересует. Кроме того, есть пара молодых летчиков. Сейчас, по-моему, она никого не отталкивает. Нет, я думаю, то, что зрелый возраст посмел одержать верх над юностью, вот что ее возмущает! Она не знает жизни так хорошо, как я. Только когда доживешь до моего возраста, по-настоящему ценишь румянец школьницы, ясные глаза, крепко сбитое молодое тело. А вот женщина за тридцать может слушать рассказчика с сосредоточенным вниманием и вставлять иногда словечко, чтобы подчеркнуть, какой он замечательный малый, и немногие молодые люди могут устоять против этого. Шийла хорошенькая, а Луиза Лейднер была красивой. Великолепные глаза и эта изумительная золотая белокурость. Да, она была красивая женщина!

Да, подумала я про себя, он прав. Красота – удивительная вещь. Она была красивая. И это не того рода наружность, которой вы завидуете; вы просто сидите и восхищаетесь. Я почувствовала это в первый день знакомства с ней и сделала бы для Луизы Лейднер что угодно!

И все-таки поздно вечером, когда меня отвозили назад в Телль-Яримьях ( доктор Райлли заставил меня остаться и пообедать), я припомнила некоторые высказывания, и мне сделалось очень неуютно. Тогда я не верила ни единому слову Шийлы Райлли. Я объясняла это чистейшей злонамеренностью.

Но теперь я вдруг вспомнила, как миссис Лейднер как-то настаивала, чтобы пойти прогуляться одной, она и слышать не хотела, чтобы с ней пошла я. И я не могла не удивиться, так, значит, она собиралась встретиться с Кэри... И конечно, это было действительно немного необычно, ведь они обращались друг к другу так официально. Остальных она большею частью называла по имени.

Он, помню, кажется, и не смотрел на нее. Это, может быть, потому, что она ему не нравилась, или, может быть, совсем наоборот...

Я немного встряхнулась... Вот нафантазировала тут всякой всячины, и все из-за язвительного выпада девчонки! Это лишний раз показывает, как худо и опасно доходить до того, чтобы рассказывать такие вещи.

Нет, миссис Лейднер не была такой...

Конечно, она не любила Шийлу Райлли. Она действительно со злобой как-то высказалась за ленчем о ней при Эммотте.

А как он на нее взглянул. Взглянул, что и не поймешь, что подумал. Никогда не поймешь, что думает мистер Эммотт. Он такой замкнутый. Но очень милый. Милый, заслуживающий доверия человек.

Ну, а мистер Коулман – просто глупышка, таких поискать!

Тут я прервала свои размышления, потому что мы приехали. Было ровно девять часов, и большая дверь была закрыта и заперта на засов.

Ибрагим примчался с большим ключом, чтобы впустить меня.

У нас, в Телль-Яримьяхе, все ложились рано. Свет горел в чертежной и у доктора Лейднера в офисе, все остальные окна были темны. Должно быть, все улеглись спать даже раньше обычного. Проходя мимо чертежной, я заглянула вовнутрь. Мистер Кэри в нарукавниках занимался своим большим планом.

Ужасно больным он мне показался. Таким измотанным, усталым. Это вызвало у меня угрызения совести. Я не знаю, что было такого в мистере Кэри, дело было не в том, что он говорил – а говорил он очень мало и то самое обыденное, – и не в его поступках, так как это тоже не имело особого значения, но все же на него нельзя было не обратить внимания, все в нем, казалось, имело большее значение, чем имело бы у других. Он просто обращал на себя внимание, если вы понимаете, что я имею в виду. Он повернул голову и увидел меня. Он вытащил изо рта трубку и сказал:

– Ну как, сестра, вернулись из Хассаньеха?

– Да, мистер Кэри. Вы не спите, так поздно работаете. Все уже, кажется, улеглись.

– Я думал, что сумею справиться, – сказал он, – но вот поотстал немного. А утром надо на раскопки. Мы снова приступаем к работе.

– Уже? – потрясенная, спросила я.

– Это, по-моему, самое лучшее. Я так и сказал доктору Лейднеру. Он завтра большую часть дня будет в Хассаньехе по делам, но остальные все будут тут. Вы знаете, не очень-то легко сидеть здесь и смотреть друг на друга в таких обстоятельствах.

Он был, конечно, прав. Особенно при том возбужденном состоянии, в котором все теперь находились.

– В общем-то, вы, несомненно, правы, – сказала я. – Отвлекаешься, когда есть чем заняться.

Похороны, насколько мне было известно, должны были состояться через день.

Он опять склонился над своим планом. Не знаю почему, но сердце у меня болело за него. Я была уверена, что он и не собирался ложиться спать.

– Вы бы выпили глоток снотворного, мистер Кэри, – нерешительно сказала я.

Он покачал головой, улыбнулся.

– Я поработаю, сестра. Плохо привыкать к снотворному.

– Ладно, спокойной ночи, мистер Кэри, – сказала я. – Может быть, могу чем-нибудь...

– Не думаю, спасибо, сестра. Спокойной ночи.

– Я ужасно извиняюсь, – сказала я, вероятно, совершенно импульсивно.

– Извиняетесь? – посмотрел он удивленно.

– Это... это так страшно. Для всех страшно. И особенно для вас.

– Для меня? Почему для меня?

– Ну, вы были старым другом обоих.

– Я старый друг Лейднера. Ее другом я отнюдь не был.

Он сказал это так, как будто и действительно недолюбливал ее. Вот уж в самом деле хотела бы я, чтобы мисс Райлли слышала это.

– Еще раз спокойной ночи, – сказала я и поспешила к себе в комнату.

Я занялась кое-чем у себя в комнате перед тем, как раздеться. Простирнула несколько носовых платочков и пару моющихся кожаных перчаток, сделала запись в дневнике. Перед тем как наконец улечься, я выглянула еще раз за дверь. Свет в чертежной и в южном здании продолжал гореть.

Я подумала, что Лейднер, значит, еще на ногах и работает у себя в офисе. Как бы узнать, не следует ли мне пойти и пожелать ему спокойной ночи? Я колебалась, мне не хотелось показаться назойливой. Он мог быть очень занятым, мог не хотеть, чтобы ему мешали. В конце концов какая-то тревога подтолкнула меня. Пожалуй, от этого не будет хуже. Я просто скажу спокойной ночи, спрошу, не могу ли быть чем-нибудь полезна, и пойду.

Однако доктора Лейднера там не оказалось. Офис был освещен, но в нем никого не было, кроме мисс Джонсон. Голова у нее была на столе, и она плакала так, будто у нее сердце разрывается.

Это меня порядком разволновало. Она была женщиной спокойной и с достаточным самообладанием. А тут жалко было на нее смотреть.

– Что же это такое, дорогая? – закричала я, обняла ее, стала утешать. – Ну, будет, будет... Это никуда не годится... Вам не надо сидеть тут в одиночестве и плакать.

Она не отвечала. Я чувствовала, как рыдания сотрясают ее.

– Не надо, милая моя, не надо, – сказала я. – Возьмите себя в руки. Я пойду сделаю вам чашечку хорошего горячего чаю.

Она подняла голову и сказала:

– Нет, нет, сестра. Все в порядке. Я дура.

– Что же расстроило вас так, милая?

Она сразу не ответила.

– Это все так ужасно... – потом сказала она.

– Перестаньте думать об этом, – сказала я ей. – Что случилось, то случилось, ничего теперь не изменишь. Не к чему мучить себя.

Она выпрямилась и стала поправлять волосы.

– Я поставила себя в такое дурацкое положение, – сказала она своим хриплым голосом. – Я убиралась тут, приводила в порядок помещение. Думала, лучше заняться делом. А потом вот нашло на меня вдруг...

– Да-да, – быстро сказала я, – понимаю. Чашка хорошего крепкого чаю и бутылка с горячей водой в постель – вот все, что вам надо.

И она получила все это. Я не принимала никаких протестов.

– Спасибо, сестра, – сказала она, когда я уложила ее в постель и она попивала свой чай; теплая грелка лежала под одеялом. – Вы добрая, отзывчивая женщина. Я очень редко бываю такой дурой.

– Это со всяким может произойти в такое-то время, – сказала я. – То одно, то другое. Переутомление, стресс, повсюду полиция. Я и сама страшно нервная.

– Верно то, что вы мне говорите, – сказала она, помедлив, очень странным голосом. – Что случилось, то случилось, и ничего теперь не изменишь... – Она еще с минуту помолчала, а потом как-то странно добавила: – Она никогда не была хорошей женщиной!

Я не стала спорить. Я всегда считала вполне естественным, что мисс Джонсон и миссис Лейднер недолюбливали друг друга.

Интересно, не было ли у мисс Джонсон тайного чувства удовлетворения оттого, что умерла миссис Лейднер, и не стало ли ей потом стыдно от этой мысли?

– Теперь засыпайте и ни о чем не думайте.

Я прибрала некоторые вещи, привела комнату в порядок. Чулки – на спинку стула, пиджак и юбку – на вешалку. Подняла с полу маленький комок бумаги, должно быть, выпал из кармана. Только стала расправлять его, чтобы посмотреть, можно ли его выбросить, как она меня буквально перепугала. Как крикнет:

– Дайте его сюда.

Прямо ошеломила. Я протянула ей. Она вырвала бумажку у меня, а потом сунула в пламя свечи и держала, пока она не сгорела.

Как я сказала, я была перепугана и только пристально на нее смотрела.

У меня не было времени разбираться, что это за бумажка, так быстро она ее у меня выхватила. Но вот ведь смешно, когда она загорелась, она развернулась в мою сторону и я увидела, что там были чернилами написаны какие-то слова...

Только когда я стала укладываться в постель, я поняла, почему они показались мне будто бы знакомыми.

Почерк был тот же самый, что и в анонимных письмах.

Не в этом ли была причина того, что мисс Джонсон дала волю угрызениям совести? Не она ли писала эти анонимные письма?

## Глава 20. МИСС ДЖОНСОН, МИССИС МЕРКАДО, МИСТЕР РЕЙТЕР

Я признаюсь, что мысль эта для меня была настоящим ударом. Мне никогда не приходило в голову связывать мисс Джонсон и письма. Миссис Меркадо – еще куда ни шло. Но мисс Джонсон была настоящей леди, такой выдержанной, разумной.

Но я задумалась, вспомнив разговор между Пуаро и доктором Райлли, который слышала вечером и который мог дать ответ – почему.

Если бы именно мисс Джонсон писала письма, это бы объяснило многое. Напоминаю вам, что я ни на минуту не допускала мысли, что мисс Джонсон имела какое-то отношение к убийству. Я прекрасно понимала, что неприязнь к миссис Лейднер могла заставить ее поддаться искушению и попытаться, грубо говоря, нагнать на нее страху.

Она могла надеяться, что отпугнет так миссис Лейднер от раскопок.

Но теперь, когда миссис Лейднер убита, мисс Джонсон испытывает ужасные угрызения совести, прежде всего за свою жестокую выходку, а также потому, что поняла, что письма ее выполняют роль хорошего прикрытия для настоящего убийцы. Неудивительно, что она так сильно упала духом. Она, без сомнения, была все же порядочным человеком. И это объясняло также, почему она с такой готовностью откликнулась на мое утешение: «Что случилось, то случилось, и ничего теперь не изменишь».

А потом ее загадочные слова, ее самооправдание: «Она никогда не была хорошей женщиной!»

Вопрос был в том, что мне с этим делать.

Я еще очень долго вертелась и ворочалась и в конечном счете решила, что при первой возможности дам знать об этом Пуаро.

Он появился на следующий день, но мне не удалось улучить момента поговорить с ним, что называется, приватно.

Мы только с минуту были один на один, и, прежде чем я успела сосредоточиться и решить, с чего начать, он подошел ко мне и стал нашептывать на ухо указания, что мне делать.

– Вот... Я буду говорить с мисс Джонсон и с другими в общей комнате. Ключ от комнаты миссис Лейднер при вас?

– Да, – сказала я.

– Tres bien[29]. Идите туда, закройте за собой дверь и закричите. Не вопите, а закричите. Вы понимаете, что мне нужно? Тревога, удивление – вот что я хочу, чтобы вы изобразили, не сумасшедший ужас. Что касается объяснений, если вас услышат, я полагаюсь на вас: наступила на мозоль или что угодно.

В этот момент мисс Джонсон вышла во двор, и на большее времени не было.

Я прекрасно поняла, что было нужно Пуаро. Как только он и мисс Джонсон вошли в общую комнату, я прошла к комнате миссис Лейднер и, отперев ее, вошла и притворила за собой дверь.

Не могу не сказать, что чувствовала себя по-дурацки: стоять в пустой комнате и ни с того ни с сего орать. Кроме того, не знаешь ведь, насколько громко кричать. Я издала довольно громкое «ой», потом повторила его, немножко повыше и пониже тоном.

Потом снова вышла, приготовив объяснение, что наступила на мозоль (оступилась, я думаю, он имел в виду).

Но вскоре выяснилось, что объяснение не понадобилось. Пуаро и мисс Джонсон оживленно беседовали, и, по всей видимости, без перерыва.

«Так, – подумала я. – Это кое о чем говорит. Либо мисс Джонсон придумала, что слышала крик, либо это было что-то совершенно другое».

Я не стала входить, чтобы не помешать им. На веранде стоял шезлонг, и я села в него. Их голоса доносились до меня.

– Положение деликатное, вы понимаете, – говорил Пуаро. – Доктор Лейднер, очевидно, обожал жену...

– Он ее боготворил, – сказала мисс Джонсон.

– Он, естественно, рассказывал мне, как все участники экспедиции любили ее! А вот что они говорят? Естественно, они говорят то же самое. Это вежливость. Приличия. Это может быть правда! Но это может быть и неправда! И я убежден, мадемуазель, что ключ к нашей загадке в полном понимании характера миссис Лейднер. Если бы я мог узнать мнение, откровенное мнение всего персонала экспедиции, я мог бы составить себе картину. Вот, откровенно говоря, почему я сегодня здесь. Я знал, что доктор Лейднер будет в Хассапьехе. Это облегчает мне разговоры со всеми вами по очереди. И я прошу оказать мне помощь. Не выдавайте мне британских cliches[30], – попросил Пуаро. – Не говорите, что это не крикет и не футбол, и что плохо говорить о покойном не полагается, и что enfin[31] есть лояльность. Лояльность – вредная вещь в преступлении. Она то и дело искажает правду.

– Я не особенно лояльна к миссис Лейднер, – сухо сказала мисс Джонсон, и в голосе ее, несомненно, прозвучали жесткие язвительные нотки. – Доктор Лейднер – другое дело. Но она, в конце концов, была его женой.

– Вот именно. Я понимаю, что вы не хотели бы говорить что-либо против жены вашего шефа. Но это не вопрос рекомендации. Это вопрос о внезапной и загадочной смерти. Если мне придется считать, что убитая была просто ангелом, это не облегчит решения моей задачи.

– Я, несомненно, не назвала бы ее ангелом, – сказала мисс Джонсон, и язвительные интонации в ее голосе стали еще отчетливее.

– Выскажите мне откровенно ваше мнение о миссис Лейднер как о женщине.

– Хм! Начнем, мистер Пуаро, с того, что я вас предупреждаю: я пристрастна. Я, все мы были преданы доктору Лейднеру. И мне кажется, когда появилась миссис Лейднер, все мы стали ревновать. Мы были возмущены тем, как она распоряжалась им и его временем. Его преданность ей раздражала нас. Я вам правду говорю, мистер Пуаро, и это мне не очень приятно.

Меня возмущало ее присутствие здесь, да, возмущало, хотя я, конечно, старалась никогда не показывать этого. Мы чувствовали разницу, понимаете?

– Мы? Вы говорите мы?

– Я имею в виду мистера Кэри и себя. Мы единственные два старика, вы понимаете. И нам не очень нравились новые порядки. Я полагаю, это естественно, хотя, может быть, это были и мелочи. Но мы действительно чувствовали разницу.

– Какую разницу?

– О, во всем. У нас были раньше такие счастливые времена. Так было весело, много немудреных шуток, как бывает, когда люди вместе работают. Доктор Лейднер был такой беззаботный, прямо как мальчишка.

– А когда появилась миссис Лейднер, она все это изменила?

– Ну, я думаю, это не ее вина. Но прошлый год было не так плохо. И поверьте, мистер Пуаро, она ничего такого не делала. Она всегда была любезна со мной, очень любезна. Вот почему мне иногда стыдно. Это не ее вина, что всякие пустяки, которые она говорила, какие-то ее поступки раздражали меня. Нет, в самом деле, вряд ли кто-нибудь мог быть тактичнее, чем она.

– Тем не менее все изменилось в этом сезоне? Была другая атмосфера?

– О, совершенно. На самом деле. Не знаю, что это такое. Все, казалось, стало не то – не с работой, я имею в виду наше настроение, наши нервы. Все раздражало. Прямо такое состояние, словно надвигается гроза.

– И вы относите это на счет миссис Лейднер.

– Такого никогда до нее не бывало, – сухо сказала мисс Джонсон. – О, старую собаку новым фокусам не научишь! Я консерватор, не люблю, когда что-нибудь меняется. Вы, мистер Пуаро, в самом деле не обращайте на меня особенно внимания.

– Как бы вы определили характер и темперамент миссис Лейднер?

Мисс Джонсон ответила не сразу.

– Ну, конечно, она была темпераментная. Масса взлетов и падений. Очень мила с вами сегодня и, может быть, даже не станет говорить с вами завтра. Она, я думаю, была очень добрая. Она думала о других. И вместе с тем нельзя было не заметить, что жизнь страшно избаловала ее. Доктор Лейднер ей потакал во всем, и она принимала это как должное. И я не думаю, что она сумела по-настоящему понять, за какого замечательного, за какого действительно великого человека она вышла замуж. Это производило на меня неприятное впечатление. И она, конечно, была постоянно до крайности взвинчена. Какие только вещи ей не мерещились, до какого состояния она себя не доводила! И я была благодарна доктору Лейднеру за то, что он пригласил сестру Ледеран. Для него всего этого было слишком много: и работа, и страхи жены.

– Каково же ваше собственное мнение об этих анонимных письмах, которые она получала?

Тут-то уж я не смогла усидеть спокойно. Я подалась, сколько можно было, в своем кресле вперед, пока не увидела профиль мисс Джонсон, которая повернулась к Пуаро, отвечая на вопрос.

– Я думаю, кто-то в Америке затаил на нее злобу и пытался пугать ее или надоедать ей.

– Pas plus serieux que ca?[32]

– Это мое мнение. Вы знаете, она была очень красивой женщиной и легко могла заиметь врагов. Я думаю, письма были написаны какой-нибудь злобной женщиной. Миссис Лейднер была мнительной и принимала их всерьез.

– Она, конечно, принимала их всерьез, – сказал Пуаро. – Но помните – последнее прибыло не почтой.

– Ну, я думаю, это можно было устроить, если кто-то задался такой целью. Женщины, Пуаро, сумеют дать выход своей злобе.

«Вот уж верно!» – подумала я про себя.

– Возможно, вы правы, мадемуазель. Как вы заметили, миссис Лейднер была интересная женщина. Между прочим, вы знаете мисс Райлли, дочку доктора?

– Шийлу Райлли? Конечно.

Пуаро перешел на конфиденциальный тон сплетника.

– Говорят – естественно, я не хочу спрашивать доктора, – что между нею и одним из членов экспедиции доктора Лейднера была tendresse[33]. Это так, вы не знаете?

Мисс Джонсон явно повеселела.

– О, юный Коулман и Дейвид Эммотт оба были не прочь поухаживать за ней. Мне кажется, было даже какое-то соперничество между ними, кому быть ее партнером на вечере в клубе. Оба взяли за правило ходить по субботам вечером в клуб. Не замечала, чтобы что-то было с ее стороны. Она единственное здесь молодое создание, вот и выступает в качестве местной красавицы. За ней еще ухаживают и летчики.

– Так что вы думаете, в этом нет ничего такого?

– Ну, я не знаю. – Мисс Джонсон задумалась. – Это правда, что она появляется тут довольно часто. На раскопках и вообще здесь. Собственно, миссис Лейднер поддразнивала Дейвида Эммотта по этому поводу на днях, говорила, что девушка бегает за ним. Это было довольно зло, и не думаю, что ему такое понравилось... Да, она бывала здесь частенько. Я видела, как она ехала верхом по направлению к раскопкам в тот страшный день. – Она кивнула в сторону раскрытого окна. – Но ни Дейвид Эммотт, ни Коулман не дежурили в тот день. Ричард Кэри был за старшего. Да, может быть, ее привлекает один из мальчиков, но она девица современная, без сантиментов, даже не знаешь, насколько серьезно ее воспринимать. Я, право, не знаю, который из них. Билл – милый мальчик и совсем не такой дурак, какого из себя строит. Дейвид Эммотт – прелесть, и многое за него. Он вдумчивый, уравновешенный. – Она посмотрела с любопытством на Пуаро. – Но имеет ли это какое-то отношение к преступлению?

Пуаро вскинул руки в характерной французской манере.

– Вы вгоняете меня в краску, мадемуазель, – сказал он. – Вы прямо считаете меня обыкновенным сплетником. Но что поделаешь, я всегда интересуюсь романами молодых людей.

– Да, – с легким вздохом сказала мисс Джонсон. – Хорошо, когда настоящая любовь развивается гладко.

Пуаро вздохнул в ответ. Интересно, подумала я, не вздыхает ли мисс Джонсон но какой-то любовной истории в свои молодые годы. И интересно, Пуаро женат или у него, как, я слышала, бывает у всех иностранцев, любовницы и тому подобное. Он выглядит так смешно, что я не могла себе представить этого.

– Шийла Райлли с характером, – сказала мисс Джонсон. – Она молодая и горячая, но она настоящий человек.

– Ловлю вас на слове, мадемуазель, – сказал Пуаро. Он поднялся и спросил: – В доме есть еще кто-нибудь из персонала?

– Мэри Меркадо где-то поблизости. Мужчины вышли сегодня на раскопки. Я думаю, им захотелось уйти из дома. Я их не обвиняю. Если вы захотите пойти на раскопки... – Она шагнула на веранду и сказала, улыбаясь мне: – Надеюсь, сестра Ледеран не откажется проводить вас.

– О разумеется, мисс Джонсон, – сказала я.

– И вы вернетесь к ленчу, не так ли, мистер Пуаро?

– Польщен, мадемуазель.

Мисс Джонсон пошла обратно в общую комнату, где она работала с каталогом.

– Миссис Меркадо на крыше, – сказала я. – Не хотите ли сперва увидеть ее?

– Я думаю, было бы неплохо. Давайте пройдем наверх.

Когда мы поднимались по лестнице, я сказала:

– Я сделала то, что вы мне сказали. Вы слышали что-нибудь?

– Ни звука.

– Во всяком случае, это облегчит душу мисс Джонсон, – сказала я. – Она все переживает, что могла бы что-то сделать.

Миссис Меркадо сидела на парапете, опустив голову, и была настолько погружена в свои мысли, что не услышала нас, пока Пуаро не остановился против нее и не пожелал ей доброго утра.

Тогда она вздрогнула и подняла взгляд.

По-моему, она выглядела нездоровой в это утро. Ее маленькое лицо осунулось и сморщилось, под глазами большие темные круги.

– Encore moi[34], – сказал Пуаро. – Я приехал сегодня с особым заданием.

И он стал во многом так же, как и мисс Джонсон, объяснять ей, насколько ему необходимо получить правдивый портрет миссис Лейднер.

Миссис Меркадо, однако, была не столь искренна, как мисс Джонсон. Она занялась грубым восхвалением, которое, я прекрасно знаю, было очень далеко от ее истинных чувств.

– Милая, дорогая Луиза! Как трудно описать ее кому-то, кто ее не знал. Она была таким экзотическим существом. Совершенно ни на кого не была похожа. Вы, разумеется, почувствовали это, сестра? Мука для нервов, конечно, и сплошные фантазии, но от нее терпели такие вещи, которые ни от кого другого бы не потерпели. И она была так добра ко всем нам, разве нет, сестра? И такая скромная, я имею в виду, что она ничего не знала об археологии, а так хотела научиться. Всегда спрашивала моего мужа о химических процессах для обработки металлических предметов и помогала мисс Джонсон чинить керамику. О, мы все были так преданы ей.

– Тогда неправда, мадам, что я слышал об определенной напряженности здесь, о неприятной атмосфере?

Миссис Меркадо широко раскрыла свои непроницаемые черные глаза.

– О, кто это мог вам такое сказать? Сестра? Доктор Лейднер? Без сомнения, он вообще ничего никогда не замечал, бедняга, несчастный человек.

И она стрельнула в меня откровенно враждебным взглядом.

Пуаро непринужденно улыбнулся.

– У меня работают шпионы, мадам, – весело провозгласил он.

И только на минуту я увидела, как ее веки задрожали и сощурились.

– Неужели вы не понимаете, – спросила миссис Меркадо со сладчайшим выражением на лице, – что после события такого рода все придумывают, чего никогда и не было? Знаете, напряжение, атмосфера, «чувство, что вот-вот что-то случится»? Я считаю, что люди сочиняют эти вещи потом.

– В том, что вы говорите, мадам, есть много верного, – сказал Пуаро.

– В самом деле это неправда! Мы были здесь единой семьей.

– Эта женщина – самая бессовестная лгунья, – сказала я с негодованием, когда мы с Пуаро шагали по дорожке на раскопки. – Без сомнения, она прямо ненавидела миссис Лейднер!

– Она не из тех, к кому обратишься за правдой, – согласился Пуаро.

– Разговаривать с ней – терять время, – отрезала я.

– Не сказал бы. Если из уст мы слышим ложь, то глаза иногда говорят правду. Чего она боится, маленькая миссис Меркадо? Я видел страх в ее глазах. Да, она решительно боится чего-то. Это очень интересно.

– У меня есть что вам рассказать, мистер Пуаро, – сказала я.

Затем я рассказала ему все о своем возвращении в предыдущий вечер и своем твердом убеждении, что мисс Джонсон была автором анонимных писем!

– Так что она тоже лжет! – сказала я. – Как невозмутимо она говорила сегодня об этих самых письмах.

– Да, – сказал Пуаро. – Это интересно. Ведь она проговорилась, что знает о письмах. До сих пор о них в присутствии персонала не упоминали. Конечно, возможно, что доктор Лейднер рассказал ей о них вчера. Они старые друзья, он и она. Но если нет – тогда любопытно, не так ли?

Мое уважение к нему выросло. Ловко он заставил ее заговорить о письмах.

– Не собираетесь ли вы потрясти ее насчет писем? – спросила я.

Пуаро, казалось, был очень возмущен этой мыслью.

– Нет, ни в коем случае. В любом случае неразумно демонстрировать свою информированность. До последнего момента я храню все здесь. – Он постучал себе по лбу. – В нужный момент я, как пантера, делаю прыжок, и – mon Dieu![35] – готово!

Я не могла не посмеяться про себя над маленьким Пуаро в роли пантеры.

Тут мы как раз подошли к раскопкам. Первым, кого мы увидели, был мистер Рейтер, который фотографировал какое-то укрепление.

Мое мнение, что те люди, которые копали, просто колотили по стенам, где им вздумается. Во всяком случае, это так выглядело. Мистер Кэри объяснил мне, что разницу можно почувствовать киркой сразу, но я так и не поняла этого. Когда один из рабочих сказал: «Libn – кирпич», – это были, насколько я могла понять, те же грязь и земля.

Мистер Рейтер закончил фотографировать, передал своему бою камеру и фотопластинку и приказал ему отнести их в дом.

Пуаро задал ему несколько вопросов о выдержке, об упаковке пленок и так далее, на которые Рейтер отвечал очень охотно. Казалось, ему приятно, что задают вопросы о его работе.

Только он собрался принести свои извинения за то, что оставляет нас, как Пуаро принялся за свою дежурную речь. Собственно, это была не вполне дежурная речь, потому что он видоизменял ее немного, каждый раз подлаживая к человеку, с которым собирался беседовать. Но я не собираюсь ее каждый раз полностью писать. С такими разумными людьми, как мисс Джонсон, он сразу переходил к делу, а с некоторыми другими ему приходилось сначала ходить вокруг да около. Но в конечном счете все приходило к одному и тому же.

– Да-да, я понимаю, что вы хотите, – сказал мистер Рейтер. – Но я действительно не считаю, что могу вам помочь. Я здесь новый человек и с миссис Лейднер разговаривал мало. Сожалею, но в самом деле мне нечего вам рассказать.

В том, как он говорил, было что-то жесткое и иностранное, хотя, конечно, у него акцента не было – кроме американского, я имею в виду.

– Можете вы, по крайней мере, сказать мне, нравилась она вам или нет? – спросил Пуаро с улыбкой.

Мистер Рейтер покраснел и запинаясь сказал:

– Она была обаятельной личностью, весьма обаятельной. И интеллигентной. Да... Это была светлая голова.

– Bien! Она вам нравилась, а вы ей?

Мистер Рейтер покраснел еще больше.

– О, я... я не думаю, чтобы она особенно меня замечала. И мне несколько не везло. Мне всегда не везло, когда я пытался что-то для нее сделать. Боюсь, что я своей неуклюжестью действовал ей на нервы. Это получалось совершенно случайно... Я бы сделал что угодно...

Пуаро сжалился над его словесной беспомощностью.

– Отлично, отлично. Давайте перейдем к следующему вопросу. Была ли атмосфера в доме счастливой?

– Пожалуй.

– Были ли вы счастливы вместе? Смеялись ли вы, разговаривали?

– Нет, нет, не совсем так. Была какая-то натянутость. – Он сделал паузу, с некоторым усилием заговорил: – Вы знаете, я необщительный человек. Я неуклюж, робок. Доктор Лейднер всегда был чрезвычайно любезен со мной. Глупо, но я не могу преодолеть свою скованность. Я всегда говорю не то. Я опрокидываю кувшины с водой. Я невезучий.

Он действительно был похож на большого неповоротливого ребенка.

– Мы все такие в молодости, – сказал Пуаро, улыбаясь. – Уравновешенность, savoir faire[36], это приходит позднее.

Потом, попрощавшись, мы отправились дальше.

– Этот, ma soeur, либо очень глуп, либо редкостный актер, – сказал он.

Я не ответила. Мною снова овладела фантастическая мысль, что кто-то из этих людей опасный и хладнокровный убийца.

В такое прекрасное, безмятежное солнечное утро это казалось невозможным.

## Глава 21. МИСТЕР МЕРКАДО, РИЧАРД КЭРИ

– Я вижу, они работают в двух разных местах, – сказал Пуаро, останавливаясь.

Мистер Рейтер делал свои фотографии на участке, удаленном от основных раскопок. На небольшом расстоянии от нас была вторая группа людей, которые ходили туда и сюда с корзинками.

– Вот это называется глубоким разрезом! – воскликнула я. – Они здесь не находят ничего, кроме ни на что не годной битой керамики, но доктор Лейднер все время говорит, что она очень интересная, так, я думаю, наверное, и есть.

– Идемте туда.

Солнце припекало, и мы не торопясь пошли туда.

Мистер Меркадо командовал. Мы видели его под нами, он говорил с мастером, пожилым мужчиной, похожим на черепаху, на котором был твидовый пиджак поверх длинного хлопчатобумажного в полоску одеяния.

Было непросто спуститься к ним, потому что была только узкая дорожка и сходни, и бои с корзинами постоянно ходили по ним туда-сюда, и все время казалось, что они слепые, как летучие мыши, и совершенно думать не думают, чтобы уступить дорогу.

Когда я спускалась вниз за Пуаро, он вдруг спросил через плечо:

– Мистер Меркадо левша или правша?

Это уж, если хотите, очень необычный вопрос!

– Правша, – подумав немного, уверенно сказала я.

Пуаро не снизошел до объяснений. Он просто шел дальше, и я следовала за ним.

Мистер Меркадо, казалось, был очень рад нас увидеть. Его длинное меланхоличное лицо осветилось.

Мистер Пуаро сделал вид, что интересуется археологией, что, разумеется, не соответствовало действительности, но мистер Меркадо отреагировал тут же. Он объяснил, что они уже прошли сквозь двенадцать пластов когда-то существовавших жилищ.

– Теперь мы определенно находимся в четвертом тысячелетии, – с воодушевлением сказал он.

Я-то всегда думала, что тысячелетие впереди и это время, когда все будет хорошо[37].

Мистер Меркадо показал на какие-то слои (и у него так тряслась рука! Я даже подумала, не малярия ли у него) и объяснил, как керамика меняет свой характер, рассказал о захоронениях одного уровня, почти полностью состоящего из детских захоронений – бедные крошки, – о согнутом положении, об ориентации; как я поняла, все это отражало положение костей.

А потом, когда он наклонился поднять что-то вроде кремневого ножа, который лежал с несколькими горшками в углу, он вдруг с диким воплем взвился в воздух.

Он огляделся вокруг и увидел, что мы с Пуаро изумленно смотрим на него.

Он хлопнул себя по левому плечу.

– Кто-то ужалил меня...

И тотчас Пуаро подхватился, словно наэлектризованный.

– Быстренько, mon cher[38], давайте посмотрим! Сестра Ледеран!

Я вышла вперед. Он схватил руку мистера Меркадо, быстро закатал рукав его рубашки хаки до плеча.

– Вот, – показал мистер Меркадо.

Дюйма на три ниже плеча был крошечный укол, из которого сочилась кровь.

– Любопытно, – сказал Пуаро, вглядываясь в скатанный рукав. – Я ничего не вижу. Это, может быть, муравей?

– Лучше немного смазать йодом, – сказала я.

Йодный карандаш всегда при мне, я достала его и помазала. Но я была немного рассеянна при этом, потому что мое внимание привлекло нечто совсем другое. Вся рука мистера Меркадо, от предплечья до локтя, была отмечена следами уколов. Мне было прекрасно известно, что это такое – следы иглы шприца.

Мистер Меркадо опустил рукав и возобновил свои объяснения. Мистер Пуаро слушал, но не пытался подвести разговор к Лейднерам. Собственно, он вообще ничего больше не спрашивал.

Вскоре мы попрощались с мистером Меркадо и выбрались обратно наверх.

– Чисто было сработано, вам не кажется? – спросил мой компаньон.

– Чисто? – переспросила я.

Мистер Пуаро вытащил что-то из-за лацкана пиджака и любовно рассматривал. К моему удивлению, я увидела, что это была длинная острая иголка для штопанья с каплей сургуча, превращающей ее в булавку.

– Мистер Пуаро! – закричала я. – Так это вы устроили?

– Да, я был жалящим насекомым. И очень ловко это проделал, разве вы так не думаете? Вы даже ничего не заметили.

Это было совершенно верно. Я не заметила, как он это сделал. И разумеется, мистер Меркадо ничего не заподозрил. Он, должно быть, проделал это с быстротой молнии.

– Но, мистер Пуаро, зачем? – спросила я.

Он ответил вопросом на вопрос.

– Вы что, сестра, ничего не заметили? – спросил он.

Я медленно кивнула.

– Следы от уколов, – сказала я.

– Так что мы теперь знаем кое-что о мистере Меркадо, – сказал Пуаро. – Я подозревал, но не знал. Всегда надо знать.

«И вам безразлично, как этого добиться», – подумала, но не сказала я.

Пуаро вдруг похлопал себя по карману.

– Увы, я выронил там платок. Я прятал в него булавку.

– Я его принесу, – сказала я и поспешила вернуться.

У меня, видите ли, к этому времени появилось такое ощущение, что мы с мистером Пуаро – врач и сестра, отвечающие за пациента. Во всяком случае, это было похоже на операцию, и он был хирургом. Может быть, мне не стоило говорить об этом, но, странное дело, я начинала входить во вкус.

Помню, сразу после окончания обучения, когда я стала ухаживать за больной в одном доме, возникла необходимость в срочной операции, а муж боялся частных больниц. Он просто не хотел и слышать, чтобы его жену увезли туда. Сказал, что надо все сделать дома.

Что же, для меня это было просто великолепно! Некому было совать свой нос! Я распоряжалась всем. Конечно, я ужасно волновалась – мне приходилось думать обо всем, что могло понадобиться врачу, я даже боялась тогда, что могу что-нибудь забыть. Никогда не угодишь этим врачам. Они просят иногда абсолютно невозможного! Но все прошло великолепно! У меня все было наготове, что он спрашивал, и он прямо сказал мне после того, как все закончилось, что моя работа – первый класс, а такие вещи большинство врачей не удосуживаются делать! Г. П. был к тому же очень милым. И я со всем сама справилась!

Больная, кстати, выздоровела, так что все были счастливы.

Теперь я ощутила примерно то же самое. Чем-то мистер Пуаро напомнил мне того хирурга. Тот был тоже маленького роста. Некрасивый маленький мужчина с лицом, как у обезьяны, но прекрасный хирург. Чутье подсказывало ему, что именно делать. Я много повидала хирургов и знаю, насколько велико бывает различие.

Постепенно во мне укрепилась своего рода уверенность в мистере Пуаро. Я чувствовала, что он также прекрасно знал, что делать. И я начала ощущать, что мое дело – помогать ему, так сказать, подавать пинцет, тампон и все, что под рукой, как только это ему потребуется. Вот почему мне казалось вполне естественным побежать искать носовой платок, все равно что поднять полотенце, которое врач бросил на пол.

Когда я нашла платок и вернулась, то сначала не могла обнаружить Пуаро. Но наконец увидела. Он сидел неподалеку от холма и разговаривал с мистером Кэри. Бой стоял рядом с такой большой громадной штукой вроде рейки с делениями, но как раз в тот момент мистер Кэри что-то сказал бою, и бой ее унес. Кажется, он закончил с ней работу к этому времени.

Я бы хотела как следует пояснить следующий кусок. Видите ли, я не была вполне уверена в том, что мистер Пуаро хочет и чего не хочет, чтобы я делала. Он мог, собственно, отослать меня за платком намеренно. Чтобы я не мешала.

Опять-таки как на операции. Нужно быть внимательной, давать врачу то, что он хочет, и не давать то, что ему не нужно. Я хочу сказать, представьте себе, вы даете ему зажимы для артерий не в тот момент и запоздали дать в момент нужный! Слава богу, я свою работу при операции знаю достаточно хорошо. Вряд ли я допущу ошибку. Но в этом деле я была самой зеленой из всех зеленых стажеров. И таким образом, мне нужно было быть здесь особенно осмотрительной, чтобы не совершить какую-нибудь нелепую ошибку.

Конечно, я ни на миг не допускала, что мистер Пуаро не хочет, чтобы я слышала, о чем он говорит с мистером Кэри. Но он мог подумать, что разговорит мистера Кэри лучше в моем отсутствии.

И я не хотела бы, чтобы у кого-то создалось впечатление, что я из таких женщин, которые занимаются подслушиванием чужих разговоров. Я бы никогда не допустила такого. Даже если бы мне этого очень захотелось.

Я имею в виду, что, если бы это был частный разговор, я бы ни в коем случае не стала делать того, что на самом деле все-таки получилось.

Тут я рассудила, что нахожусь на особом положении. В конце концов, слушаешь много всякого, когда больной отходит от наркоза. Больному не хотелось бы, чтобы вы его слушали, обычно он и представления не имеет, что вы его слушаете, но факт остается фактом, вы все-таки его слушали. Я просто подошла к этому, как к тому, что мистер Кэри – больной. Ему не будет хуже от того, чего он не знает. А если вы думаете, что я просто любопытничала, что ж, признаюсь, что мне было интересно. Я хотела по возможности ничего не пропустить.

Все это просто подводит к тому обстоятельству, что я свернула в сторону и обошла их за большой кучей, пока не оказалась в полуметре от них, но скрываемая краем этой кучи. И если кто-то скажет, что это непорядочно, я позволю себе не согласиться. Ничего не следует скрывать от сестры, отвечающей за больного, хотя, конечно, врач вправе решать, что делать.

Я не знаю, конечно, какова была линия подхода мистера Пуаро, но, когда я добралась до них, он прицелился, так сказать, прямо в яблочко.

– Никто не ценит так высоко преданность доктора Лейднера, как я, – говорил он. – Но часто случается, что можно узнать о человеке больше от его врагов, чем от друзей.

– Вы полагаете, что недостатки человека важнее, чем достоинства? – спросил мистер Кэри строгим ироничным тоном.

– Когда дело доходит до убийства, без сомнения. Покажется необычным, но, насколько мне известно, никто пока не был убит за идеальный характер! И пока совершенство, без сомнения, является вещью раздражающей.

– Боюсь, что я не тот человек, который вам сможет помочь, – сказал мистер Кэри. – Если быть до конца честным, миссис Лейднер и я не очень ладили. Я не говорю, что мы были в каком-то смысле врагами, но не были мы и друзьями. Миссис Лейднер, может быть, слегка ревновала к моей старой дружбе с ее мужем. Я, со своей стороны, хотя обожал ее и считал чрезвычайно привлекательной женщиной, был просто возмущен ее воздействием на Лейднера. В результате мы были очень вежливы друг с другом, но не близки.

– Превосходно объяснили, – сказал Пуаро.

Мне были видны только их головы; я увидела, как мистер Кэри резко повернулся, как будто что-то в беспристрастном тоне Пуаро неприятно на него подействовало.

– Не был ли доктор Лейднер обеспокоен, что у вас с его женой были не очень хорошие отношения? – продолжал Пуаро.

– Я и понятия не имею, – после некоторого колебания сказал Кэри. – Он никогда ничего не говорил. Я всегда надеялся на то, что он этого не замечает. Он был поглощен своей работой, вы знаете.

– Таким образом, верно, что вы недолюбливали миссис Лейднер?

Кэри пожал плечами.

– Я, вероятно, очень бы полюбил ее, если бы она не была женой Лейднера. – Он рассмеялся, словно его позабавило собственное заявление.

Пуаро складывал черепки в маленькую кучку.

– Я разговаривал с мисс Джонсон сегодня утром, – рассеянно говорил он. – Она призналась, что испытывала предубеждение против миссис Лейднер и не очень ее жаловала, хотя поспешила добавить, что миссис Лейднер всегда была с ней любезна.

– Совершенно верно, пожалуй, – сказал Кэри.

– Я этому верю. Затем я беседовал с миссис Меркадо. Она очень долго рассказывала мне, как она была предана миссис Лейднер и как она ее обожала.

Кэри не отвечал, и, подождав немного, Пуаро продолжал:

– Этому – я не верю! Затем я пришел к вам, и тому, что вы говорите мне, я опять-таки не верю...

Кэри напрягся. Я услышала подавляемую ярость в его голосе.

– Я, право, ничего не могу поделать с вашими «верю» – «не верю», мистер Пуаро. Вы слышали правду, и вы можете делать вывод, насколько я к этому причастен.

Пуаро не рассердился. Вместо этого он как-то особенно кротко и огорченно сказал:

– Разве моя вина, что я чему-то верю, а чему-то – нет? У меня чуткое ухо, знаете ли. И потом – всегда столько говорят об этом, слухами земля полнится. Послушаешь, может быть, и узнаешь что-то. Да, говорят...

Кэри вскочил на ноги. Видно было, как на виске у него бьется маленькая жилка. Выглядел он просто великолепно. Такой сухопарый, загорелый, и эта поразительная челюсть – такая заметная, массивная. Неудивительно, что женщины влюбляются в таких мужчин.

– Что говорят? – спросил он, взбешенный.

Пуаро посмотрел на него искоса.

– Неужели не можете догадаться? Самая обычная история о вас и миссис Лейднер.

– До чего глупы люди!

– Они как собаки, n'est-ce pas?[39] Как бы глубоко ни зарыл неприятность, собака все равно отыщет.

– И вы верите этим россказням?

– Я хочу быть уверенным в правде, – сказал Пуаро печально.

– Я сомневаюсь, правда ли то, что вы слышали, – грубо засмеялся Кэри.

– Попробуйте убедить меня, разберемся, – сказал Пуаро, всматриваясь в его лицо.

– Что ж, получайте. Вот вам правда! Я ненавидел Луизу Лейднер – вот вам правда. Ненавидел, как черта!

## Глава 22. ДЕВИД ЭММОТТ, ОТЕЦ ЛАВИНЬИ И ОТКРЫТИЕ

Круто повернувшись, Кэри пошел прочь широкими сердитыми шагами.

Пуаро сидя смотрел ему вслед и вскоре пробормотал:

– Да-а, понимаю... – Не поворачивая головы, он произнес немного погромче: – Не показывайтесь пока, сестра. Вдруг он обернется... Ну вот, теперь можно. У вас мой платок? Премного благодарен. Вы очень любезны.

Он не упрекнул меня. Но как он смог догадаться, что я слушала, понять не могу. Он ни разу не посмотрел в мою сторону. Мне стало намного легче, что он ничего не сказал. Я почувствовала себя очень хорошо из-за этого, ведь мне было бы немного неловко с ним объясняться. Так что очень хорошо, что ему вроде и не потребовалось объяснение.

– Вы думаете, что он и в самом деле ненавидел ее, Пуаро? – спросила я.

Пуаро медленно наклонил голову.

– Да, я думаю, да, – с любопытным выражением на лице ответил он.

Потом он быстро поднялся и пошел на вершину холма, где работали люди. Я последовала за ним. Сперва мы никого не видели, кроме арабов, но в конце концов обнаружили мистера Эммотта, который лежал лицом вниз и сдувал песок с только что выкопанного скелета.

При виде нас на лице у него появилась приятная грустная улыбка.

– Вы пришли посмотреть? – спросил он. – Через секунду я буду свободен.

Он сел, взял свой нож и стал осторожно счищать с костей землю, время от времени останавливаясь, чтобы воспользоваться мехами или применить свое собственное дыхание. «Очень негигиеничная процедура», – подумала я.

– Вам же в рот попадут опасные микробы, мистер Эммотт, – уверяла я.

– Опасные микробы, сестра, моя ежедневная пища, – сказал он грустно. – Микробы ничего не могут сделать с археологом, все их попытки совершенно бесполезны.

Он поскреб еще немного бедренную кость. Потом заговорил со стоящим рядом мастером, указывая, что именно надо сделать.

– Так, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Это готово. Рейтер может фотографировать после ленча. Довольно интересная штука была у нее внутри.

Он показал нам маленькую, покрытую ярью-медянкой медную чашу и много золотых и голубых бусинок, которые были ожерельем.

Кости, все предметы были обметены, почищены ножом и разложены для фотографирования.

– Кто она? – спросил Пуаро.

– Первое тысячелетие. Может быть, важная дама. Череп выглядит довольно необычно. Он свидетельствует о смерти в результате преступления. Надо позвать Меркадо взглянуть на него.

– Миссис Лейднер каких-нибудь две тысячи лет назад? – спросил Пуаро.

– Может быть, – сказал мистер Эммотт.

Билл Коулман делал что-то киркой с разрезом стены.

Дейвид Эммотт крикнул ему, я не разобрала что, и стал показывать раскопки Пуаро.

Когда краткое ознакомительное турне закончилось, Эммотт взглянул на часы.

– Мы заканчиваем через десять минут, – сказал он. – Не пойти ли нам домой вместе?

– Прекрасная мысль, – сказал Пуаро.

Мы медленно пошагали вдоль хорошо протоптанной дорожки.

– Я вижу, что вы все рады снова заняться работой, – сказал Пуаро.

– Это намного лучше, чем слоняться по дому и вести эти разговоры, – печально ответил Эммотт.

– Все время чувствуя, что кто-то из вас убийца?

Эммотт не возразил ни словом, ни жестом. Я поняла теперь, что он догадывался об истине с того самого момента, как поговорил с боями из домашней прислуги.

Спустя несколько минут он спокойно спросил:

– Докопались до чего-нибудь?

– А вы согласны мне помочь докопаться? – многозначительно спросил мистер Пуаро.

– Ну, естественно.

Присматриваясь к нему, Пуаро сказал:

– В центре внимания – миссис Лейднер. Я хочу побольше узнать о ней.

– Что вы подразумеваете под «узнать о ней»? – медленно спросил Эммотт.

– Во всяком случае, не откуда она родом или как ее звали в детстве. Я не имею в виду форму лица и цвет глаз. Я имею в виду ее личность.

– Вы думаете, это имеет отношение к делу?

– Я абсолютно в этом уверен.

– Может быть, вы правы, – сказал Эммотт, помолчав пару минут.

– Вот тут-то вы и можете мне помочь. Вы можете рассказать, что она была за женщина.

– Могу ли? Я часто сам об этом задумывался.

– Разве у вас не сложилось определенное мнение?

– Да, думаю, в конечном счете, да.

– Eh bien?

Но мистер Эммотт молчал несколько минут, потом сказал:

– Что думает о ней сестра? Говорят, женщина быстрее разберется в женщине, а у сестры большой опыт.

Пуаро не дал мне возможности говорить, даже если бы я захотела. Он быстро сказал:

– Я хочу знать, что о ней думает мужчина.

Эммотт слегка улыбнулся.

– Я думаю, все они одинаковы. – Он немного помолчал. – Она была немолода, но красива, пожалуй, самая красивая женщина из тех, что я встречал.

– Это не ответ, мистер Эммотт.

– Ну, не так скоро, мистер Пуаро. – Он опять смолк, потом продолжал: – Была такая сказка, которую я читал, когда был маленьким. Северная волшебная сказка о королеве и маленьком Кае. Мне кажется, что миссис Лейднер была на нее очень похожа, все время поднимала Кая на смех.

– Ах да, сказка Ханса Андерсена? И в ней была маленькая девочка. Гердой ее звали, так ведь?

– Может быть, я не очень хорошо помню.

– Неужели вам нечего больше рассказать, мистер Эммотт?

Дейвид Эммотт покачал головой.

– Я даже не знаю, правильно ли оценивал ее. Ее было трудно понять. Сегодня она устраивает черт-те что, а завтра – настоящий ангел. Но я думаю, вы не ошибаетесь, когда говорите, что она была центральной фигурой. Это то, чего она добивалась, – быть в центре всего. И она любила подобраться к людям, я имею в виду, что ей было мало, если вы передавали ей гренки или арахисовое масло, ей надо было еще, чтобы выложили перед ней свою душу.

– А если ей не доставляли такого удовольствия? – спросил Пуаро.

– Тогда она могла превратиться во вздорную женщину!

Я увидела, как он решительно сомкнул губы и стиснул зубы.

– Я полагаю, мистер Эммотт, вы могли бы высказать свое откровенное неофициальное предположение, кто мог убить ее.

– Не знаю, – сказал Эммотт. – Я действительно не имею ни малейшего представления. Я склонен думать, что, будь я на месте Карла, Карла Рейтера я имею в виду, у меня было бы за что убить ее. Она по отношению к нему была настоящей фурией. Ну, конечно, он напрашивался на это, будучи до дьявола чувствительным. Так и напрашивался на головомойку.

– А миссис Лейднер устраивала ему головомойки? – поинтересовался Пуаро.

Эммотт вдруг ухмыльнулся.

– Нет, только так, булавочные уколы. Это был ее метод. Малый, конечно, действовал на нервы. Прямо какой-то вечно хныкающий боязливый ребенок. Но уколы – тоже болезненная штука.

Я украдкой взглянула на Пуаро и заметила, как он слегка скривил губы.

– Но вы ведь на самом-то деле не верите, что Карл Рейтер убил ее? – спросил он.

– Нет. Я не верю, что можно убить женщину только потому, что она постоянно делает из нас дурака за столом.

Пуаро в задумчивости покачал головой.

Без сомнения, мистер Эммотт представил миссис Лейднер совершенно бесчеловечной. Надо было бы ему сказать о ней и что-то доброе.

Ведь в поведении мистера Рейтера было что-то ужасно раздражающее. Он вскакивал при разговоре с миссис Лейднер и совершал идиотские поступки, например, передавал ей снова и снова мармелад, хотя знал, что она его не ест. Я сама испытывала желание слегка ущипнуть его.

– Мужчины не понимают, что их поведение может настолько раздражать женщину, что так и хочется цапнуть.

Мне кажется, я как-то говорила мистеру Пуаро об этом.

Мы вернулись, и мистер Эммотт предложил Пуаро помыться и пригласил к себе в комнату.

Я поспешила через двор к себе...

Я вышла на двор почти в то же время, что и они, и мы все уже направились в столовую, когда появился отец Лавиньи в дверях своей комнаты и пригласил Пуаро зайти.

Мистер Эммотт не стал заходить, мы с ним вместе вошли в столовую. Мисс Джонсон и миссис Меркадо были уже там, а через несколько минут к нам присоединились мистер Меркадо, мистер Рейтер и Билл Коулман.

Мы только сели, и Меркадо послал арапчонка сказать отцу Лавиньи, что ленч подан, как все мы вздрогнули от слабого сдавленного крика.

Я полагаю, наши нервы были уже не совсем в порядке, потому что мы переполошились, а мисс Джонсон побледнела и сказала:

– Что же это такое?

Миссис Меркадо посмотрела на нее в упор и сказала:

– Моя дорогая, что с вами? Просто шумят снаружи в полях.

Но в этот момент вошли Пуаро и отец Лавиньи.

– Мы думали, кого-то ударили, – сказала мисс Джонсон.

– Тысячи извинений, мадемуазель! – воскликнул Пуаро. – Это моя вина. Отец Лавиньи рассказывал мне о некоторых своих дощечках, я поднес одну к окну, чтобы получше рассмотреть, и, не глядя, куда иду, оступился и закричал. До сих пор чувствуется боль, ma foi[40].

– А мы думали, еще одно убийство, – сказала миссис Меркадо, смеясь.

– Мэри! – упрекнул муж.

Она вспыхнула и закусила губу.

Мисс Джонсон поспешно перевела разговор на раскопки, на предметы, найденные в это утро, и весь ленч был сугубо археологический.

Я думаю, мы все чувствовали, что это наиболее безобидная тема.

Попив кофе, мы перешли в общую комнату. Потом мужчины, за исключением отца Лавиньи, опять отправились на раскопки.

Отец Лавиньи повел Пуаро в комнату древностей, и я пошла с ними. Теперь я разбиралась в этих вещах довольно хорошо и ощущала некоторую гордость – почти такую, как будто бы это была моя личная собственность, – когда отец Лавиньи снял с полки золотую чашу и я услышала возглас восхищения и удовольствия Пуаро.

– Какая красивая! Какая искусная работа!

Отец Лавиньи охотно согласился с ним и стал с воодушевлением и знанием дела говорить о ее достоинствах.

– Никакого воска сегодня, – сказала я.

– Воска? – Пуаро внимательно на меня посмотрел.

– Воска? – Отец Лавиньи тоже внимательно посмотрел на меня.

Я объяснила свое замечание.

– Ах, je comprends[41], – сказал отец Лавиньи. – Да-да, свечка накапала.

Это прямо привело к разговору о ночном визитере. Забыв о моем присутствии, оба перешли на французский, и я оставила их и вернулась в общую комнату.

Миссис Меркадо штопала мужу носки, а мисс Джонсон читала книжку. Довольно странно для нее. Казалось, что она всегда чем-то занята.

Спустя некоторое время вошли отец Лавиньи и Пуаро, первый, сославшись на работу, ушел, а Пуаро подсел к нам.

– Чрезвычайно интересный человек, – сказал он и спросил, много ли работы сейчас у отца Лавиньи.

Мисс Джонсон сказала, что плитки встречаются редко, а кирпичей с надписями и цилиндрических печатей почти нет. Как бы то ни было, отец Лавиньи справляется со своей работой на раскопках и очень скоро составит арабский разговорник.

Разговор перешел на цилиндрические печати, и вскоре мисс Джонсон достала из шкафа лоток со слепками, сделанными путем раскатывания их на пластилине.

Когда мы склонились над ними, восхищаясь замысловатым узором, я поняла, что этим-то она и занималась в ту роковую половину дня.

Во время разговора я заметила, что Пуаро раскатывает и мнет пальцами маленький шарик пластилина.

– Вам, мадемуазель, надо много пластилина? – спросил он.

– Порядочное количество. Мы, кажется, израсходовали в этом году уже много, хотя ума не приложу, на что. Но половина нашего запаса вроде бы ушла.

– Где он хранится, мадемуазель?

– Здесь, в этом шкафу.

Когда она ставила на место лоток со слепками, она показала ему полку с кусками пластилина, клеем «Дурофикс», фотоклеем и другими постоянными запасами.

Пуаро быстро наклонился.

– А это? Что это такое, мадемуазель?

Он просунул руку до самой стенки и вытащил помятый предмет.

Когда он расправил его, мы увидели, что это была весьма своеобразная маска, глаза и рот были на ней грубо намалеваны тушью, и вся она сильно испачкана пластилином.

– Чрезвычайно странно! – воскликнула мисс Джонсон. – Я ее никогда раньше не видела. Как она сюда попала? И что это значит?

– Что до того, как она попала сюда, так это укромное место ничем не хуже других. Я предполагаю, что этот шкаф не разбирали бы до конца сезона. А вот что это значит – сказать нетрудно; перед нами лицо, о котором говорила миссис Лейднер. Призрачное лицо за окном, в полумраке, без туловища.

Миссис Меркадо тихо взвизгнула. У мисс Джонсон даже губы побелели. Она пробормотала:

– Так, значит, это не выдумки. Это была шутка, злая шутка! Но кто ее устроил?

– Да, – закричала миссис Меркадо. – Кто мог устроить такую злую, ужасную шутку?

Пуаро не пытался отвечать. Его лицо было мрачным, он пошел в следующую комнату, вернулся с пустой картонной коробкой в руках и положил в нее смятую маску.

– Полиция должна осмотреть ее, – объяснил он.

– Кошмар! – сказала мисс Джонсон тихим голосом. – Это кошмар!

– А вы не думаете, что все спрятано где-то здесь? – пронзительно закричала миссис Меркадо. – Может быть, оружие – дубинка, которой она была убита, еще вся покрытая кровью, может быть... Ох! Как мне страшно, как мне страшно...

Мисс Джонсон обхватила ее за плечи.

– Успокойтесь, – строго сказала она. – Вон доктор Лейднер приехал. Нам нельзя его расстраивать.

И верно, в этот самый момент во двор въехала машина. Из нее вышел доктор Лейднер и направился к двери общей комнаты. У него было усталое лицо, и он казался в два раза старше, чем был три дня назад.

– Похороны состоятся в одиннадцать часов утра. Настоятель будет вести службу, – спокойно сказал он.

Миссис Меркадо что-то сказала, потом выскользнула из комнаты.

– Вы придете, Энн? – спросил доктор Лейднер.

– Разумеется, мой дорогой, мы все придем. Конечно, – ответила мисс Джонсон.

Она больше ничего не сказала, но на ее лице отразилось то, что не в силах был выразить язык: лицо ее засветилось любовью и моментально стало спокойным.

– Дорогая Энн, – сказал он, – вы для меня настоящее утешение и опора. Мой добрый старый друг.

Он положил руку ей на плечо, и я увидела, что краска заливала ей лицо, когда она бормотала как всегда глухо:

– Ничего страшного.

Но я уловила промелькнувшее на ее лице выражение и поняла, это был миг, когда Энн Джонсон была невероятно счастлива.

И еще одна мысль пронеслась у меня в уме. Может быть, скоро, по естественному ходу вещей, обращение к старому другу за участием приведет к новому счастливому событию.

Не то чтобы я была в самом деле сваха, и, конечно, неприлично думать о подобных вещах, да еще перед похоронами. Но в конце концов, это было бы счастливым исходом. Он ее очень любит, и не было сомнения, что она бесконечно ему предана и была бы совершенно счастлива посвятить ему свою жизнь. То есть если бы она смогла пережить бесконечное воспевание Луизы. Но женщины могут смириться со многим, когда у них есть то, чего им хочется.

Доктор Лейднер затем поприветствовал Пуаро и спросил, продвинулись ли у него дела.

Мисс Джонсон стояла позади доктора Лейднера, смотрела на коробку в руках Пуаро и качала головой. Я поняла, что она умоляет Пуаро не говорить ему о маске. Она, несомненно, чувствовала, что ему на этот день переживаний достаточно.

Пуаро пошел навстречу ее желанию.

– Такие дела, месье, продвигаются медленно, – сказал он.

Сказав еще несколько слов невпопад, он попрощался.

Я проводила его до машины.

Я хотела спросить у него с полдюжины вещей. Но когда он повернулся и посмотрел на меня, я не спросила его вообще ни о чем. Я хотела спросить хирурга, не думает ли он, что операция проведена хорошо. Но я просто робко стояла и ждала указаний.

К моему крайнему удивлению, он сказал:

– Будьте осторожны, дитя мое. – А потом добавил: – Не знаю, хорошо ли вам здесь оставаться?

– Я собираюсь поговорить с доктором Лейднером об отъезде, – сказала я. – Но думаю подождать до похорон.

Он кивнул в знак одобрения.

– И не пытайтесь узнавать слишком много, – сказал он. – Вы понимаете, я хочу, чтобы вы были умницей! – И добавил с улыбкой: – Ваше дело подавать тампоны, а мне – оперировать.

Разве не забавно, что он на полном серьезе говорит это? Потом ни с того ни с сего вдруг сказал:

– Интересный человек этот отец Лавиньи.

– Монах, занимающийся археологией, кажется мне очень необычным, – сказала я.

– Ах да, вы – протестантка. Я-то примерный католик и кое-что знаю о священниках и монахах. – Он нахмурился, немного помедлил, потом сказал: – Помните, что он достаточно ловок и может вывернуть вас наизнанку, если захочет.

Если это он предупреждает меня в отношении болтовни, то я не нуждаюсь в предупреждениях! Мне просто это действовало на нервы, я совсем не хотела спрашивать его о том, что действительно хотелось узнать, но я не видела причин, почему бы мне, по крайней мере, не высказать ему одну вещь.

– Вы простите меня, мистер Пуаро, – сказала я. – Но вы тогда оступились, а не наступились и не отступились.

– А-а! Спасибо.

– Не стоит благодарности. Просто употребляйте правильные выражения.

– Я запомню, – сказал он довольно смиренно.

Он забрался в машину и уехал, а я медленно пошла по двору назад, размышляя о многих вещах. О следах иглы шприца на руке у мистера Меркадо и о том, какой именно наркотик он принимал. И об этой кошмарной желтой запачканной маске. И как странно, что Пуаро и мисс Джонсон не услышали моего крика в общей комнате, в то время как мы все совершенно отчетливо слышали крик Пуаро в столовой, а ведь комнаты отца Лавиньи и миссис Лейднер находятся почти на одинаковом расстоянии от общей комнаты и столовой.

А кроме того, я была очень довольна, что научила доктора Пуаро правильно произносить одно английское слово!

Даже если он и великий детектив, пусть знает, что знает не все!

## Глава 23. Я СХОЖУ С УМА

Похороны, по-моему, были очень эффектны. Кроме нас, на них были все англичане Хассаньеха. Даже Шийла Райлли явилась сюда и казалась очень тихой и покорной в темном пиджаке и юбке. Я надеялась, что ее хоть немножко мучает совесть за все недоброе, что она наговорила.

Когда мы вернулись в дом, я проследовала за доктором Лейднером в офис и завела речь о своем отъезде. Он был очень любезен, поблагодарил меня за все, что я сделала (Сделала! Я была более чем бесполезна), и настаивал, чтобы я приняла большую, чем за неделю, оплату.

Я была против, потому что чувствовала, что не сделала ничего такого, чтобы заслужить это.

– Право, доктор Лейднер, я уж лучше вообще не буду брать. Возместите мне только мои расходы на переезд, вот и все, что я прошу.

Но он и слышать об этом не хотел.

– Видите ли, – говорила я, – не заслужила я этого, доктор Лейднер. Я хочу сказать, ну... не справилась... Она... Мое присутствие не спасло ее.

– Теперь ни к чему забивать себе этим голову, сестра, – серьезно сказал он. – Ведь я не нанимал вас в качестве детектива. Я не мог себе представить, что жизнь моей жены в опасности. Я был убежден, что это все нервы, что она сама довела себя до довольно странного психического состояния. Вы делали то, что делал бы всякий. Она любила вас и доверяла вам. И я думаю, в свои последние дни она чувствовала себя счастливее и безопаснее благодаря вашему присутствию здесь. Вам не в чем себя упрекнуть.

Его голос слегка дрожал, и я представляла себе, о чем он думает. Он считал себя единственным, кого следует упрекнуть в том, что он не принял страхов миссис Лейднер всерьез...

– Доктор Лейднер, – не выдержала я, – вы уже пришли к какому-нибудь выводу насчет тех анонимных писем?

– Не знаю что и думать, – со вздохом сказал он. – А мистер Пуаро пришел к какому-то определенному заключению?

– Вчера – нет, – сказала я, как мне показалось, ловко балансируя между правдой и выдумкой: ведь он не знал о мисс Джонсон, пока я ему не сказала.

А на уме у меня было намекнуть доктору Лейднеру и посмотреть, отреагирует ли он. От удовольствия, что видела его и мисс Джонсон накануне вместе, видела его привязанность к ней, его в ней уверенность, я совершенно забыла о письмах. Впрочем, и теперь я чувствовала, что было, может быть, довольно неудобно с моей стороны заводить о них разговор. Ведь если она писала их, она скверно себя чувствовала после смерти миссис Лейднер. Но все же мне хотелось узнать, приходила ли доктору Лейднеру в голову такая возможность.

– Анонимные письма – обычно работа женщин, – сказала я и ждала, как он это воспримет.

– Полагаю, да, – сказал он со вздохом. – Но вы, кажется, забыли, сестра, что они могут быть настоящие. Они в самом деле могли быть написаны Фредериком Боснером.

– Нет, я не забыла, – сказала я. – Но мне как-то не верится, что это объяснение реально.

– А я верю, – сказал он. – Глупости, что это кто-то из экспедиции. Это просто оригинальная версия мистера Пуаро. Я считаю, что правда гораздо проще. Человек сумасшедший, без сомнения. Он болтается вокруг, может быть, как-то переодевается. Так или иначе, он оказался внутри в тот роковой день. Слуги, может быть, лгут, их, может быть, подкупили.

– Пожалуй, это возможно, – сказала я нерешительно.

Доктор Лейднер продолжал с некоторым раздражением:

– Пуаро может подозревать участников моей экспедиции. Я же нисколько не сомневаюсь, что никто из них не имеет никакого отношения к этому. Я работал с ними. Я знаю их! – Он остановился и вдруг спросил: – Вы ведь по опыту знаете, сестра, что анонимные письма пишут женщины?

– Такое случается, правда, не всегда, – сказала я. – Есть определенный тип женской недоброжелательности, который находит выход таким образом.

– Я полагаю, вы думаете о миссис Меркадо? – сказал он, потом покачал головой. – Даже если бы она очень злилась и хотела сделать больно Луизе, у нее вряд ли хватило бы на это ума.

Я вспомнила первые письма в «дипломате». Если миссис Лейднер оставляла его открытым и миссис Меркадо оставалась одна в доме бездельничать, она могла бы легко обнаружить их и прочитать. Люди никогда, кажется, не думают о простейших возможностях!

– А кроме нее, есть только мисс Джонсон, – сказала я, наблюдая за ним.

– Но это было бы слишком!

Легкая улыбка, с которой он это произнес, была довольно убежденной. Мысль о том, что мисс Джонсон является автором писем, никогда не приходила ему в голову! Я колебалась только минуту – но ничего не сказала. Кому приятно выдавать милую женщину? А кроме того, я была свидетельницей неподдельного и трогательного раскаяния мисс Джонсон. Что сделано, то сделано. Зачем подвергать доктора Лейднера новым разочарованиям сверх всех его бед?

Было решено, что я уеду на следующий день, и я договорилась через доктора Райлли, что смогу остановиться у старшей сестры его больницы, пока подготовлюсь к возвращению в Англию либо через Багдад, либо прямо через Низип на машине и поездом.

Доктор Лейднер был чрезвычайно любезен и сказал, что хотел бы, чтобы я взяла на память что-нибудь из вещей жены.

– О нет, доктор Лейднер, – сказала я. – Я не могу. Это очень любезно с вашей стороны.

– Но я бы хотел, чтобы вы взяли что-нибудь. И Луиза, разумеется, не была бы против этого, – настаивал он и предлагал взять мне ее туалетный набор из черепаховой кости!

– О нет, доктор Лейднер! Это чересчур дорогой набор. Я не могу себе это позволить в самом деле.

– У нее не было сестер, вы знаете, и никому не понадобятся эти вещи. Больше их некому взять.

Я легко себе представила, что он не хочет, чтобы они попали в маленькие жадные ручки миссис Меркадо. И подумала, что он не захочет предложить их и мисс Джонсон.

А он продолжал:

– Вы подумайте. Между прочим, вот ключ от шкатулки с драгоценностями Луизы. Может быть, вам что-нибудь из этого захочется иметь. И я буду очень признателен, если вы упакуете все ее вещи. Я полагаю, что Райлли сможет найти им применение в бедных христианских семьях Хассаньеха.

Я была очень рада сделать это для него и выразила свою готовность.

Я принялась за дело тут же.

У миссис Лейднер был с собой очень простой гардероб, и скоро он был разобран и уложен в пару чемоданов. Все бумаги лежали в маленьком кожаном «дипломате». В шкатулке с драгоценностями было несколько обычных пустяков – кольцо с жемчугом, бриллиантовая брошь, маленькая нитка жемчужин, одна или две простых золотых броши с булавками типа английских и крупные янтарные бусы.

Естественно, я не собиралась брать жемчуг или бриллианты, но немного колебалась между янтарем и туалетным набором. В конечном счете, подумала я, почему бы не взять последний. Это было любезное предложение доктора Лейднера, и, конечно, в этом не было никакой снисходительности. Я возьму это так же просто, как это было мне предложено, без какой-либо ложной скромности. В конце концов, я ее любила.

Итак, все было наконец сделано. Чемоданы упакованы, шкатулка закрыта на замок и поставлена отдельно, чтобы отдать ее доктору Лейднеру вместе с фотографией отца миссис Лейднер и еще несколькими случайными мелочами.

Когда я закончила, комната без ее нарядов выглядела осиротелой. Мне уже нечего было тут делать, и все же у меня не хватало духу уйти. Казалось, будто что-то еще недоделано, что-то мне нужно еще увидеть, что-то узнать. Я не суеверна, но на меня вдруг нашло: а что, если дух миссис Лейднер витает сейчас в комнате и пытается войти со мною в контакт?

Я вспомнила, как однажды в больнице кто-то из наших девушек достал планшет[42] и он самым настоящим образом писал удивительные вещи.

Может быть, хотя мысль о том, что я медиум, еще никогда не приходила мне в голову. Вот, скажу я вам, настроишь себя так, и приходят на ум другой раз всякие глупости!

Я крадучись походила по комнате, касаясь то того, то другого. Но, конечно, в комнате не было ничего, кроме пустой мебели. Ничего не завалялось в ящиках, не завалилось за них. Не на что мне было больше надеяться.

Это не совсем нормально, но когда так настраиваешь себя, то, как я уже сказала, делаешь странные вещи.

Я легла на кровать и закрыла глаза.

Я стала заставлять себя забыть, кто я и что я. Я мысленно пыталась вернуться в тот роковой день. Я стала миссис Лейднер, я лежала тут, отдыхала спокойно и ничего не подозревала.

Удивительно, как можно себя настроить!

Я совершенно нормальный, трезвомыслящий человек и никакой не святой дух, не привидение, но скажу вам, после того, как я полежала тут так пять минут, стала ощущать себя привидением.

Я не пыталась противиться. Я намеренно поддавалась этому чувству. Я говорила себе: «Я миссис Лейднер, я миссис Лейднер. Я лежу здесь в полузабытьи. И вот сейчас начнет открываться дверь».

Я продолжала это твердить, словно гипнотизируя себя.

«Вот уже почти половина второго... как раз время... Дверь открывается... дверь открывается... Я вижу, что входит...»

Я не отрываясь смотрела на дверь. Скоро она начнет открываться. Я должна увидеть, как она открывается. И я должна увидеть человека, который откроет ее.

Сколько же нужно было пережить за эти дни, чтобы вообразить, что загадку можно решить таким образом!

Но я – верила. Что-то вроде озноба прошло у меня по спине, дошло до ног. Они онемели, парализовались.

– Ты впадаешь в транс, – сказала я себе. – И в состоянии транса ты увидишь...

И снова и снова я размеренно твердила себе: «Дверь начинает открываться... дверь открывается...»

Чувство онемения все больше и больше усиливалось.

А потом я увидела, как дверь начала медленно открываться.

Это было страшно.

Никогда я не испытывала ничего более страшного в жизни ни до и ни после.

Меня всю парализовало, холод пронизал с головы до ног. Я не могла пошевелиться. Хоть убей, не могла двинуть ни рукой, ни ногой.

Меня охватил ужас. Я теряла рассудок, онемела от ужаса.

Эта медленно открывающаяся дверь – совершенно бесшумно.

Еще минута, и я увижу...

Медленно... медленно... Все шире и шире...

И вот осторожно входит... Билл Коулман.

И тут у него, должно быть, произошло самое сильное потрясение в жизни.

Я вскочила с кровати и с ужасным воплем заметалась по комнате.

Он встал как вкопанный, его туповатое розовое лицо еще больше порозовело, а рот широко раскрылся от удивления.

– Хэлло-ло-ло! – воскликнул он. – Что происходит, сестра?

Я вернулась к реальности, потерпев крах.

– Боже, мистер Коулман, как вы меня напугали!

– Прошу прощения, – сказал он и ухмыльнулся.

И тут я увидела, что у него в руках крохотный букетик алых лютиков. Это были хорошенькие маленькие цветочки, что сами по себе росли по берегам в окрестностях Телля. Миссис Лейднер любила их.

– В Хассаньехе не достанешь ни цветов, ничего, – сказал он и еще больше покраснел. – Нехорошо, когда нет цветов на могиле. Я решил, что просто нарву букетик и поставлю здесь в эту маленькую штуковину. Она всегда держала в ней цветы на столе. Как бы показывая этим, что она не забыта, а? Я, конечно, немного осел, я знаю, но мне хотелось это... показать.

Я подумала, что с его стороны это очень мило. Он был весь розовый от смущения, как это бывает с англичанами, когда они совершают что-нибудь сентиментальное. Я подумала, что это очень хорошая мысль.

– Ну что ж, очень милая мысль, мистер Коулман, – сказала я.

Я взяла маленький кувшинчик, набрала немного воды, и мы поставили в него цветы.

При этом я, правда, думала больше о мистере Коулмане, чем о миссис Лейднер. Эта идея показывала, что у него есть сердце.

Он меня не стал спрашивать, что заставило меня пронзительно закричать, и я была ему благодарна за это. Я бы по-дурацки себя чувствовала, если бы мне перед ним пришлось оправдываться.

«Впредь придерживайся здравого смысла, тетя, – сказала я себе, расправляя манжеты и разглаживая передник. – Ты не создана для этой медиумной чуши».

До конца дня я занималась упаковкой собственных вещей.

Отец Лавиньи был столь любезен, что выразил сожаление по поводу моего отъезда. Он сказал, что моя жизнерадостность и здравомыслие были подспорьем для всех и очень помогли. Здравый ум! Хорошо, что он не знал о моей идиотской выходке в комнате миссис Лейднер.

– Мы сегодня не видели мистера Пуаро, – заметил он.

Я ответила, что Пуаро сказал, что весь день будет занят рассылкой телеграмм.

– Телеграмм? В Америку? – поднял брови отец Лавиньи.

– Думаю, да. Он сказал: «По всему свету!» – но, по-моему, это скорее преувеличение иностранца. – Тут я довольно сильно покраснела, вспомнив, что ведь и отец Лавиньи – иностранец.

Он, кажется, не оскорбился, только усмехнулся довольно мило и спросил меня, нет ли каких-нибудь новостей о человеке с косоглазием.

Я сказала, что не знаю, ничего не слышала.

Отец Лавиньи спросил меня еще о времени, когда мы с миссис Лейднер заметили мужчину, который стоял на цыпочках и как будто бы заглядывал в окно.

– Представляется, – сказал он задумчиво, – что у этого человека был какой-то особенный интерес к миссис Лейднер. Я с тех пор все интересовался, не мог ли этот человек быть европейцем, который постарался выглядеть жителем Ирака?

Эта мысль была для меня новой, и я принялась ее тщательно обдумывать. Я приняла как само собой разумеющееся, что этот человек был местным, но если подумать, я ведь судила по его одежде и по цвету кожи.

Отец Лавиньи заявил о своем намерении походить вокруг дома и осмотреть место, где миссис Лейднер и я видели того мужчину.

– Кто знает, он мог выронить что-нибудь. В детективных историях всегда так и бывает.

– Наверное, в реальной жизни преступники более осторожны, – сказала я.

Я достала несколько пар носков, которые только что закончила штопать, и выложила на стол в общей комнате мужчинам, когда они вошли, на выбор, а потом, поскольку больше делать было нечего, пошла наверх, на крышу.

Там стояла мисс Джонсон, но она не услышала меня. Я подошла к ней вплотную, и только тогда она меня заметила.

Я поняла, что что-то тут не так. Она стояла посреди крыши и внимательно смотрела прямо перед собой, и на лице ее было самое что ни на есть ужасное выражение. Как будто она увидела что-то, чему никак не могла поверить.

Это меня сильно поразило.

Напомню вам, я видела ее расстроенной на днях вечером, но это было что-то совершенно другое.

– Милая моя, что же такое случилось? – спросила я, подбегая к ней.

Она повернула ко мне голову, но стояла и смотрела на меня, будто меня не видя.

– Что случилось? – не отступала я.

Она сделала странного рода гримасу – как будто попыталась сглотнуть, но горло пересохло.

– Теперь я кое-что поняла, – хрипло сказала она.

– Что поняли? Скажите. На вас лица нет.

Она сделала попытку собраться, но все еще выглядела довольно плохо.

– Я поняла, что кто-то мог зайти снаружи – и никто никогда не сможет догадаться – как, – подавленным голосом сказала она.

Я посмотрела в направлении ее взгляда, но ничего не увидела.

Мистер Рейтер стоял в дверях фотолаборатории, а отец Лавиньи как раз проходил по двору, и больше ничего.

Я обернулась, ничего не понимая, и обнаружила, что ее глаза смотрят на меня с очень странным выражением.

– Правда, – сказала я, – не понимаю, что вы имеете в виду. Вы не объясните?

Но она покачала головой.

– Не сейчас. Потом. Нам следует в этом разобраться. Да, нам следует в этом разобраться!

– Если бы вы только сказали мне...

Но она покачала головой.

– Мне надо сначала обдумать.

И, отстранив меня, она стала спускаться по лестнице.

Я не последовала за ней, так как она, очевидно, не хотела этого. Вместо этого я присела на парапет и попыталась во всем разобраться. Но это ни к чему не привело. Во двор был только один путь – через большую арку. Сразу за ней снаружи я видела водовоза с лошадью и повара-индуса, разговаривающего с ним. Никто не мог пройти мимо них незамеченным.

Я недоуменно покачала головой и спустилась.

## Глава 24. УБИЙСТВО – ЭТО ПРИВЫЧКА

Мы все легли рано спать в тот вечер. Мисс Джонсон появилась к обеду и вела себя более-менее обычно. У нее был, однако, несколько ошеломленный вид, и один или два раза она никак не могла понять, что ей говорили.

Так или иначе, это не был обычный спокойный прием пищи. Вы бы, я полагаю, сказали, что это вполне естественно в доме, где только что проходили похороны. Но я-то знаю, что имею в виду.

Последнее время мы ели в спешке и подавленные, но, несмотря на это, было чувство товарищества. Было сочувствие доктору Лейднеру в его скорби и ощущение, что все мы в одной лодке среди чужих.

Но сегодня вечером мне вспомнилось мое первое чаепитие, когда миссис Меркадо смотрела на меня, не спуская глаз, и было такое чувство, как будто что-то вот-вот случится.

Я чувствовала то же самое, только немного сильнее, когда мы сидели в столовой вокруг стола с Пуаро во главе его.

Сегодня вечером это было особенно заметно. Все были невероятно взвинчены, ерзали, словно на иголках. Упади что-нибудь, и кто-то несомненно бы истерично закричал.

Как я говорила, мы все рано разошлись после этого. Я легла спать почти сразу. Последним, что я услышала, когда начала засыпать, был голос миссис Меркадо. Она за дверью пожелала спокойной ночи мисс Джонсон.

Я заснула сразу, устав от напряжения, а больше от моего глупого эксперимента в комнате миссис Лейднер. Спала тяжело и без снов несколько часов.

Я проснулась от самого настоящего испуга и с чувством надвигающегося несчастья. Какой-то звук разбудил меня, и, когда я села на кровати и прислушалась, я уловила его снова: вызывающий ужас мучительный сдавленный стон.

Я зажгла свечу и молнией выскочила из кровати. Я схватила еще и фонарь на случай, если задует свечу, вышла из дверей и стала прислушиваться: звук был недалеко, он раздался снова из соседней комнаты, из комнаты мисс Джонсон.

Я поспешила войти. Она корчилась в муках. Я поставила свечку и склонилась над ней. Губы ее шевелились, она пыталась что-то сказать, но вырывался только странный хриплый шепот. Я увидела, что уголки ее рта и кожа на подбородке стали серо-белыми.

Ее глаза с меня обратились на стакан, который валялся на полу: очевидно, выпал из руки. Там, где он упал, на светлом ковре было ярко-красное пятно. Я подняла стакан, провела пальцем внутри и, вскрикнув, отдернула руку. Потом я осмотрела полость рта несчастной женщины.

Не оставалось никакого сомнения в причине: намеренно или случайно она выпила порядочную порцию, как я догадывалась, едкой щавелевой или соляной кислоты.

Я выбежала, завернула к доктору Лейднеру, и он разбудил остальных. Мы хлопотали над ней, как могли, но меня все время не покидало страшное предчувствие, что это бесполезно. Мы применили сильный раствор карбоната натрия, после чего оливковое масло. Чтобы ослабить боль, я ввела подкожно морфий.

Дейвид Эммотт уехал в Хассаньех за доктором Райлли, но все было кончено до того, как тот приехал.

Я не буду подробно останавливаться на деталях. Отравление сильным раствором соляной кислоты (оказалось, это была она) – один из наиболее мучительных видов смерти. В тот момент, когда я склонилась над ней, чтобы сделать инъекцию, она сделала отчаянную попытку что-то сказать. В этом дававшемся страшными усилиями шепоте я смогла различить лишь два слова: «Окно... сестра, окно...»

И это было все, ничего добавить она уже не смогла и сникла.

Я никогда не забуду эту ночь. Прибытие доктора Райлли. Прибытие капитана Мейтленда. И наконец, с рассветом – Эркюля Пуаро.

Это именно он взял меня тихонько за руку и отвел в столовую, где заставил сесть и выпить чашку хорошего крепкого чаю.

– Ну вот, mon enfant[43], – сказал он, – так-то лучше. Вы утомились.

И тут я разрыдалась.

– Это страшно, – всхлипывала я. – Это был какой-то кошмар. Такие страдания! А ее глаза... О мистер Пуаро, ее глаза...

Он похлопал меня по плечу. Женщина не могла бы быть ласковее.

– Да, да – не думайте об этом. Вы сделали все, что могли.

– Это была какая-то едкая кислота.

– Это был сильный раствор соляной кислоты.

– Вещество, которым промывают горшки?

– Да. Мисс Джонсон, вероятно, выпила его, как следует не проснувшись. Если не сделала это намеренно.

– О мистер Пуаро, какая гадкая мысль!

– Это же возможно, в конце концов, как вы думаете?

Я поразмышляла с минуту, потом решительно покачала головой.

– Не верю. Нет, ни за что не поверю. – А потом сказала: – Я думаю, она обнаружила что-то вчера днем.

– Что вы сказали? Она что-то обнаружила?

Я повторила ему любопытный разговор с ней. Пуаро слегка присвистнул...

– La pauvre femme[44]. Так она сказала, что хочет подумать, а? Вот и подписала себе смертный приговор. Если бы только она это сказала тогда, сразу. Повторите-ка мне еще раз ее слова.

Я повторила.

– Она поняла, что кто-то смог зайти снаружи незамеченным? Ну, ma soeur, давайте поднимемся на крышу, и вы покажете мне, где она стояла.

Мы поднялись на крышу вместе, и я показала Пуаро место, где стояла мисс Джонсон.

– Ну и что же? – сказал Пуаро. – Что я вижу? Я вижу полдвора и арку, вижу двери чертежной, фотолаборатории и лаборатории. Был кто-нибудь во дворе?

– Отец Лавиньи как раз проходил по направлению к арке, а мистер Рейтер стоял в дверях фотолаборатории...

– И все же я никак не могу понять, как кто-то мог войти снаружи, никем не замеченным... А вот она поняла... – Он остановился и кивнул. – Sacre nom d'un chienva![45] Что же она поняла?

Всходило солнце. Вся восточная часть неба была буйством розового, оранжевого и светло-жемчужного цветов.

– Какой красивый рассвет! – тихо сказал Пуаро.

Река кружила слева от нас, и Телль стоял, обрамленный золотым светом. На юге были видны цветущие деревья и мирные возделанные поля. Водяное колесо тяжело постанывало в отдалении – слабый неестественный звук. На севере – стройные минареты и клочковатая ослепительная белизна Хассаньеха.

Было невероятно красиво.

И вдруг рядом со мной послышался тяжелый вздох Пуаро.

– Дурень, глупец я, вот кто, – проворчал он. – Ведь все так просто, совершенно просто.

## Глава 25. САМОУБИЙСТВО ИЛИ УБИЙСТВО?

У меня не было времени спросить Пуаро, что он имел в виду, потому что нас позвал капитан Мейтленд и попросил спуститься вниз.

Мы заторопились вниз по лестнице.

– Послушайте, Пуаро, – сказал он. – Вот ведь какая история. Монах-то исчез.

– Отец Лавиньи?

– Да. И заметили это только сейчас. Кому-то вдруг пришло в голову, что его единственного из партии не видно, кинулись: кровать нетронута, и никаких его признаков.

Все было, как в дурном сне. Сначала смерть мисс Джонсон, теперь исчезновение отца Лавиньи.

Вызвали и допросили слуг, но они не смогли пролить света на загадку. Видели его в последний раз накануне около восьми вечера. Он сказал, что пойдет прогуляется снаружи перед сном.

Никто не видел, чтобы он возвратился с прогулки.

Большие двери были закрыты и заперты на засов в девять часов, как обычно. И никто не помнил, чтобы их открывали утром. Из двух боев, обслуживающих дом, каждый полагал, что дверь, должно быть, отпер другой.

Возвратился ли вчера вечером отец Лавиньи? Обнаружил ли во время своей прогулки что-нибудь подозрительное и ушел выяснять это или стал третьей жертвой?

Капитан Мейтленд мерно вышагивал по двору, когда появился доктор Райлли с мистером Меркадо позади.

– Привет, Райлли. Есть что-нибудь?

– Да. Раствор взят отсюда, из лаборатории. Я только что проверил количество с Меркадо. Это соляная кислота.

– Из лаборатории, а? Она была закрыта?

Мистер Меркадо покачал головой. Его руки тряслись и лицо дергалось. Он выглядел, как развалина.

– Такого никогда не было, – сказал он, заикаясь. – Видите ли... сейчас... все время ею пользуемся. Я... никто бы никогда не подумал...

– Помещение закрывается на ночь?

– Да, все комнаты запираются. Ключи висят в общей комнате.

– Значит, если бы у кого-то был ключ, он мог бы достать кислоту?

– Да.

– И это самый обыкновенный ключ, я полагаю?

– Да.

– А нет ли таких данных, что она сама взяла ее из лаборатории? – спросил капитан Мейтленд.

– Она не брала, – громко и уверенно сказала я.

Я почувствовала предупреждающее прикосновение к моей руке. Позади меня стоял Пуаро.

А потом произошло нечто очень неприятное.

И даже не то чтобы неприятное, а просто нелепость, отчего это выглядело еще хуже.

Во двор въехала машина, и из нее выскочил маленький человек. На нем были пробковый шлем и короткая толстая куртка.

Он подошел прямо к доктору Лейднеру, который стоял рядом с доктором Райлли, и сердечно пожал ему руку.

– Vous voila, mon cher![46] – крикнул он. – Рад вас видеть. Я проезжал этой дорогой в субботу днем, ездил к итальянцам в Фуджиму. Ходил к вам на раскопки, но не увидел ни одного европейца, и увы! Я не говорю по-арабски. Сегодня утром я выехал из Фуджимы в пять, в два часа здесь у вас, а потом я догоню транспортную колонну. Eh bien[47], как идет сезон?

Это было непереносимо.

Неудивительно, что доктор Лейднер слова не мог сказать от изумления и посмотрел с мольбой на доктора Райлли.

Доктор оказался на высоте.

Он отвел маленького человека (он, как я позже узнала, был французским археологом по имени Верье, который вел раскопки на греческих островах) и объяснил ему, что у нас случилось.

Верье ужаснулся. Он последние дни находился на раскопках итальянцев, вдали от цивилизации, и ничего не слышал.

Он без конца извинялся и наконец крупными шагами подошел к доктору Лейднеру и сердечно обеими руками пожал ему руку.

– Какая трагедия! Бог мой, какая трагедия! У меня нет слов. Mon pauvre collegue[48].

И, покачав головой в последней неудачной попытке выразить свои чувства, маленький человек забрался в свою машину и укатил.

Как я уже заметила, этот небольшой комический инцидент оказался крайне неприятным в нашей трагической ситуации.

– Теперь завтракать, – твердо сказал доктор Райлли. – Да-да, я настаиваю. Лейднер, вы должны поесть.

Несчастный доктор Лейднер был прямо развалиной. Он пришел с нами в столовую. Здесь на столе уже была поминальная трапеза. Я думаю, горячий кофе и яичница хорошо подействовали на всех, хотя никому, в общем-то, не хотелось есть. Доктор Лейднер выпил кофе и сидел, рассеянно вертя в руках бутерброд. Лицо у него от переживаний и суеты стало серым.

После завтрака капитан Мейтленд приступил к делу. Я рассказала, как проснулась от странного звука и пошла в комнату мисс Джонсон.

– Вы говорите, на полу был стакан?

– Да. Она, должно быть, выронила его, когда выпила.

– Он был разбит?

– Нет, он упал на ковер – боюсь, кислота могла разъесть ковер, – я подняла стакан и поставила обратно на стол.

– Я рад, что вы сказали нам об этом. На нем только две группы отпечатков пальцев, и одна группа, конечно, самой мисс Джонсон. Другая, должно быть, ваша. – Он помолчал немного, потом сказал: – Пожалуйста, продолжайте.

Я обстоятельно описала все, что делала, какие применяла испытанные методы и средства, и с волнением поглядывала на доктора Райлли.

– Вы сделали все, чтобы по возможности улучшить положение, – сказал он, одобрительно кивая.

И хотя я была уверена, что так оно и было, это подтверждение поддержало меня.

– Вы знаете, что именно она выпила? – спросил капитан Мейтленд.

– Нет, но я поняла, конечно, что это была крепкая кислота.

– Это ваше мнение, сестра, что мисс Джонсон умышленно приготовила себе это вещество? – печально спросил капитан Мейтленд.

– Что вы! – воскликнула я. – Я никогда такого и не думала!

Не знаю, почему я была так уверена. Отчасти, я думаю, из-за влияния мистера Пуаро. Его «убийство – это привычка» произвело сильное впечатление на мое воображение. А потом, мне и в голову не пришло, что кто-то может совершить самоубийство таким ужасно болезненным способом.

Я сказала об этом, и капитан Мейтленд задумчиво кивнул.

– Я согласен, что по своей воле такого не выберешь, – сказал он. – Но если она была не в себе, а это вещество было доступно, то она могла бы его взять.

– Но была ли она не в себе? – спросила я с сомнением.

– Миссис Меркадо утверждает это. Она говорит, что мисс Джонсон была на себя не похожа за обедом прошлым вечером, она почти не реагировала на то, что ей говорили. Миссис Меркадо совершенно уверена, что мисс Джонсон ужасно расстроилась из-за чего-то и мысль покончить с собой у нее уже возникла.

– Ни за что в это не поверю, – резко сказала я.

Миссис Меркадо, ишь ты! Противная маленькая кошка!

– Тогда что вы думаете?

– Я думаю, что она была убита, – прямо сказала я.

Следующий его вопрос прозвучал очень требовательно. Я сразу почувствовала себя на допросе в полиции.

– Мотивы?

– Мне кажется, это гораздо более вероятное объяснение.

– Это только ваше мнение. Не было причин убивать эту даму.

– Простите, – сказала я. – Была. Она что-то обнаружила.

– Обнаружила что-то? Что же она обнаружила?

Я повторила слово в слово наш разговор на крыше.

– И она не стала рассказывать, в чем состоит ее открытие?

– Нет. Она сказала, что ей нужно время подумать.

– Но она была этим сильно взволнована?

– Да.

– Хм. Обнаружила способ проникнуть со стороны. – Капитан был озадачен, брови нахмурены. – И вы не имеете представления, к чему она клонила?

– Ни малейшего. Я ломала, ломала над этим голову, но никакого проблеска.

– А что вы думаете, мистер Пуаро? – спросил капитан Мейтленд.

– Я думаю, есть возможный мотив, – сказал Пуаро.

– Убийства?

– Убийства.

– Она же не могла говорить перед смертью? – нахмурился капитан Мейтленд.

– Да, но ей удалось произнести одно слово.

– Какое же?

– Окно...

– Окно? – повторил капитан Мейтленд. – Вам понятно, что она хотела этим сказать?

Я покачала головой.

– Сколько окон у нее в комнате?

– Только одно.

– Выходит на двор?

– Да.

– Было открыто или закрыто?

– Открыто, мне помнится.

– Но, может быть, кто-то из вас его открыл?

– Нет, оно было все время открыто. Я заинтересовалась... – Я замолкла.

– Продолжайте, продолжайте, сестра.

– Я осмотрела окно и, конечно, не нашла в нем ничего необычного. Я заинтересовалась, не подменил ли кто-нибудь стакан таким способом.

– Подменил стакан?

– Да. Видите ли, мисс Джонсон всегда брала стакан воды с собой на ночь. Я думаю, что тот стакан, должно быть, убрали, а стакан с кислотой поставили на его место.

– Что вы скажете, Райлли?

– Если это убийство, вполне возможно, что оно было совершено таким способом, – быстро сказал доктор Райлли. – Конечно, это необычно, чтобы нормальный осмотрительный человек, проснувшись, вдруг выпил бы по ошибке стакан кислоты вместо воды. Но если кто-то привык пить воду посреди ночи, то этот человек мог просто протянуть руку, взять стакан с привычного места и в полусонном состоянии, еще не разобрав, что это такое, сделать глоток, достаточный для рокового исхода.

Капитан Мейтленд с минуту думал.

– Надо взглянуть на окно. Как далеко оно от изголовья кровати?

– Если очень постараться, – в раздумье произнесла я, – можно, пожалуй, дотянуться до края столика, который стоит у изголовья.

– Столика, на котором стоял стакан с водой?

– Да.

– Дверь была заперта?

– Нет.

– Значит, всякий мог зайти и совершить подмену?

– Да...

– Это более рискованно, – сказал доктор Райлли. – Человек, который спит довольно крепко, часто просыпается от звука шагов. Если можно дотянуться до стола из окна – это более безопасно.

– Я думаю не только о стакане, – рассеянно сказал капитан Мейтленд. Встряхнувшись, он снова обратился ко мне: – Так вы думаете, что бедная дама, почувствовав, что умирает, хотела вам дать знать, что кто-то через открытое окно заменил ей воду кислотой? Разумеется, имя этого человека было бы очень кстати.

– Она могла не знать имени, – заметила я.

– Было бы лучше, если бы она намекнула, что же такое обнаружила накануне днем.

– Когда умирают, Мейтленд, нарушается понятие соразмерности, – сказал доктор Райлли. – Скорее всего одна определенная мысль завладевает умом. То, что рука убийцы проникла через окно, может быть, было то главное, что мучило ее в последний момент. Возможно, ей показалось важным сообщить людям именно об этом. С моей точки зрения, она не так уж и не права. Это было важно! Ее, вероятно, более всего страшило, что ее посчитают самоубийцей. Если бы она могла свободно владеть языком, она, вероятно, так бы и сказала: «Это не самоубийство. Я не сама. Кто-то подменил мой стакан... Через окно».

Капитан Мейтленд побарабанил по столу пальцами, потом сказал:

– Таким образом, есть два взгляда на это дело. Это либо самоубийство, либо убийство. Как вы считаете, доктор Лейднер?

– Убийство. Энн Джонсон не из тех женщин, что пойдут на самоубийство, – спокойно и решительно сказал доктор Лейднер.

– Да, – признал капитан Мейтленд, – но это при естественном ходе вещей. Но могли быть обстоятельства, при которых она бы могла пойти на самоубийство.

– Например?

Капитан Мейтленд наклонился к узлу, который, как я сразу заметила, он положил рядом со своим стулом. Он с размаху, с некоторым усилием швырнул его на стол.

– Здесь кое-что, о чем никто из вас не знает, – сказал он. – Мы нашли это у нее под кроватью.

Он неловко развязал узел, затем развернул его. В нем оказалась большая тяжелая зернотерка[49], или дробилка.

Она ничего особенного из себя не представляла, во время раскопок их было найдено с дюжину.

Что привлекло наше внимание именно к этому экземпляру, так это тусклое пятно и что-то похожее на волосы.

– Дело за вами, Райлли, – обратился к нему капитан Мейтленд. – Но я бы сказал, можно не сомневаться, что это орудие, с помощью которого убита миссис Лейднер.

## Глава 26. СЛЕДУЮЩИЙ БУДУ Я

Это было ужасно. Доктор Лейднер, казалось, вот-вот упадет, да и мне сделалось нехорошо.

Доктор Райлли осмотрел дробилку с профессиональной тщательностью.

– Не отпечатки пальцев, надеюсь? – бросил он.

– Нет, не отпечатки.

Доктор Райлли достал пинцет и продолжал осмотр.

– Хм, кусочек человеческой кожи... и волосы... светлые волосы. Это неофициальное заключение. Разумеется, мне надо будет сделать соответствующий анализ, определить группу крови и тому подобное, но особых сомнений нет. И обнаружено под кроватью мисс Джонсон? Так, так, что ж, неплохая мысль. Она совершила убийство, потом, да упокоит ее бог, к ней пришло раскаяние, и она покончила с собой. Это прямо замечательная мысль.

– Нет, не Энн, не Энн, – бормотал доктор Лейднер, беспомощно качая головой.

– Начнем с того, что я не знаю, где она прятала это, – сказал капитан Мейтленд. – Все комнаты были обысканы после первого преступления.

Что-то мелькнуло у меня в голове, и я подумала: «В канцелярском шкафу», – но ничего не сказала.

– Где бы ни прятала, это место перестало ее удовлетворять, и она забрала в свою комнату, которую уже обыскивали, как и все остальные. Или может, быть, она сделала это после того, как приняла решение совершить самоубийство.

– Я этому не верю, – громко сказала я.

Я никак не могла поверить, что добрая, милая мисс Джонсон дала по голове миссис Лейднер. Я просто не могла себе этого представить. И ведь все совпадало по некоторым признакам, к примеру, приступ истерии в тот вечер. В конечном счете я сама сказала «раскаяние» – только я думала, что это раскаяние за маленькое, какое-нибудь совсем незначительное преступление.

– Не знаю, чему верить, – сказал капитан Мейтленд. – Еще нужно выяснить причину исчезновения отца Лавиньи. Мои люди рыскают тут вокруг на случай, если его пристукнули, а тело бросили в подходящую оросительную канаву.

– О, я вспомнила! – воскликнула я.

Все посмотрели в мою сторону.

– Это было вчера днем, – сказала я. – Он спрашивал меня о косоглазом человеке, который заглядывал в окно в тот день. Он спрашивал, где точно он стоял на дорожке, а потом сказал, что собирается посмотреть вокруг. Он сказал, что в детективных историях преступник всегда оставляет какую-нибудь важную улику.

– Провалиться мне на этом самом месте, если когда-нибудь кто-то из моих преступников сделал это, – сказал капитан Мейтленд. – Так, значит, вот что ему понадобилось? Черт возьми, я не удивлюсь, если он ничего не найдет. Уж больно невероятное совпадение, оба, и он и мисс Джонсон, нашли ключ к установлению личности убийцы практически одновременно, – и с раздражением добавил: – Косоглазый человек? Тут больше болтовни об этом самом косоглазом малом. Я не понимаю, почему, черт подери, мои ребята не могут найти его!

– Вероятно, потому что у него нет косоглазия, – невозмутимо сказал Пуаро.

– Вы считаете, он прикидывался?

– Косоглазие можно имитировать очень просто, – спокойно сказал Пуаро.

– Черта с два! Много бы я дал за то, чтобы знать, где сейчас этот малый, косой он или не косой!

– По приблизительным подсчетам, – сказал Пуаро, – он уже миновал сирийскую границу.

– Мы предупредили Телль-Кочек и Абу-Кемаль, практически все пограничные посты.

– По моим предположениям, он выбрал маршрут через горы. Грузовики на трассе иногда берут тех, кто занимается контрабандой.

Капитан Мейтленд заворчал:

– Тогда нам надо телеграфировать в Дейр-эз-Зор.

– Это я сделал вчера, предупредил, чтобы они искали машину с двумя мужчинами, у которых паспорта будут в самом безупречном состоянии.

Капитан Мейтленд удостоил его свирепым взглядом.

– Вы сделали? Как это вы сделали? Двое мужчин, а?

– Двое мужчин, – кивнул Пуаро.

– Меня поражает, мистер Пуаро, как много вы скрываете до поры до времени.

Пуаро покачал головой.

– Нет, – сказал он, – вовсе нет. До меня до самого все дошло только сегодня утром, когда я наблюдал восход солнца. Очень красивый восход.

Не думаю, чтобы кто-то из нас заметил, что миссис Меркадо была в комнате. Она, должно быть, прокралась, когда мы были ошеломлены предъявлением этого большого страшного камня со следами крови.

Но теперь без малейшего предупреждения она подняла такой визг, будто резали поросенка.

– Боже мой! – кричала она. – Я все поняла. Я теперь все поняла. Это отец Лавиньи. Он сумасшедший религиозный фанатик. Он думает, что женщины – грешницы. И он всех их убивает. Сначала миссис Лейднер, потом мисс Джонсон. И следующей буду я...

С безумным криком она пронеслась по комнате и схватила за пиджак доктора Райлли.

– Я не останусь здесь, ясно вам? Я ни дня здесь не останусь. Здесь опасно. Здесь повсюду опасно. Он прячется где-нибудь... дожидается момента. Он накинется на меня!..

Раскрыла рот и вопит не переставая.

Я бросилась к доктору Райлли, который схватил ее за руки, как следует надавала ей по щекам и с его помощью усадила на стул.

– Никто не собирается вас убивать, – сказала я. – Мы об этом позаботимся. Сядьте и ведите себя прилично.

Она перестала вопить. Рот закрыла, села и тупо смотрит на меня испуганными глазами.

Потом произошла еще одна заминка. Открылась дверь, и вошла Шийла Райлли. Лицо ее было бледным и серьезным. Она подошла прямо к Пуаро.

– Я была на почте, мистер Пуаро, – сказала она, – на ваше имя получена телеграмма, вот я ее принесла.

– Благодарю, мадемуазель.

Он взял телеграмму, вскрыл ее, она в это время следила за его лицом.

Оно не менялось, это лицо. Он прочел телеграмму, расправил, сложил аккуратно и положил в карман.

Миссис Меркадо не сводила с него глаз...

– Это из Америки? – спросила она подавленным голосом.

– Нет, мадам. – Он покачал головой. – Это из Туниса.

Она неподвижно смотрела на него с минуту, как будто не понимая его, потом с глубоким вздохом откинулась назад на своем стуле.

– Отец Лавиньи, – сказала она. – Я была права. Я всегда видела в нем что-то странное. Он сказал мне однажды... Я думаю, он сошел с ума... – Она помолчала немного, потом сказала: – Я успокоюсь. Но я должна уехать отсюда. Мы с Джозефом можем пойти спать в гостиницу для путешественников.

– Терпение, мадам, – сказал Пуаро. – Я все объясню.

Капитан Мейтленд посмотрел на него с любопытством.

– Вы что же, считаете, что до конца разобрались во всем этом деле? – спросил он.

Пуаро поклонился.

Это был настоящий театральный поклон. Я думаю, он вызвал у капитана Мейтленда сильную досаду.

– Ладно, – рявкнул он. – Выкладывайте!

Но это был не тот путь, которым обычно действовал Эркюль Пуаро. Я прекрасно понимала, что он хочет устроить шумиху. И мне было интересно, знает ли он на самом деле правду или просто пускает пыль в глаза.

Он повернулся к доктору Райлли:

– Будьте любезны, доктор, созовите, пожалуйста, всех.

Доктор Райлли кивнул в знак согласия и послушно отправился за людьми. Не прошло и двух минут, как члены экспедиции начали собираться в комнате. Сначала Рейтер и Эммотт, затем Билл Коулман, Ричард Кэри и, наконец, мистер Меркадо.

Бедняга! Как он выглядел – краше в гроб кладут. Я думаю, он страшно боялся головомойки за небрежное хранение опасных химических веществ.

Все расселись вокруг стола почти так же, как мы сидели в день приезда мистера Пуаро. Билл Коулман и Дейвид Эммотт сели не сразу. Они поглядывали на Шийлу Райлли, она стояла, повернувшись к ним спиной, и смотрела в окно.

– Стул, Шийла? – спросил Билл.

– Не хотите ли вы сесть? – спросил Дейвид Эммотт своим тихим, с приятным протяжным акцентом голосом.

Она обернулась и смотрела на них с минуту. Каждый из них указывал на выдвинутый им стул. Мне было интересно, какой же стул она выберет. В конце концов оказалось – ни тот ни другой.

– Я буду сидеть здесь, – бесцеремонно сказала она и уселась на край стола рядом с окном. – То есть, – добавила она, – если капитан Мейтленд не против моего присутствия.

Неизвестно, что бы ответил капитан, но Пуаро опередил его.

– Оставайтесь обязательно, мадемуазель, – сказал он. – Даже необходимо, чтобы вы присутствовали.

Она подняла брови.

– Необходимо?

– Именно так, мадемуазель. Есть вопросы, которые мне нужно будет задать вам.

Снова ее брови поползли вверх, но она больше ничего не сказала. Она повернулась лицом к окну, как будто намерена была игнорировать все происходящее у нее за спиной.

– Теперь, – сказал капитан Мейтленд, – может быть, доберемся до правды!

Он сказал это довольно нетерпеливо. Это был человек действия. Я почувствовала в тот момент еще и его раздражение, ведь он опасался, что ему придется руководить поисками тела отца Лавиньи или рассылать группы для его задержания и ареста.

Он взглянул на Пуаро с некоторой неприязнью.

– Если коллега может что-то сказать, что же он не говорит?..

Я поняла, какие слова готовы были у него сорваться с языка.

Пуаро обвел нас медленным оценивающим взглядом, потом поднялся.

Я не знаю, какой речи ждала от него, наверное, какой-нибудь эффектной – он был из таких людей. Во всяком случае, я не ожидала, что он начнет с фразы по-арабски.

Он медленно, торжественно, чуть ли не как правоверный, если вы понимаете, что я имею в виду, произнес ее по-арабски. И тут же перевел на английский:

– Во имя Аллаха, милосердного и сострадающего.

## Глава 27. ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЕШЕСТВИЕ

– «Во имя Аллаха, милосердного и сострадающего» – это фраза, которую произносят, прежде чем отправиться в путешествие. Eh bien[50], мы тоже отправляемся в путешествие. Путешествие в прошлое. Путешествие в неизведанные уголки человеческой души.

Я не думаю, что до этого момента я хоть раз ощутила что-нибудь из так называемого «очарования Востока». Откровенно, что меня поразило, так это всеобщий беспорядок. Но когда мистер Пуаро произнес эту фразу, странного рода видения возникли передо мной. Мне пришли в голову такие слова, как Самарканд и Исфахан, я увидела купцов с длинными бородами, встающих на колени верблюдов, согнувшихся носильщиков, несущих на спинах большие тюки, женщин с крашенными хной волосами и татуированными лицами, стоящих на коленях и стирающих одежду в Тигре, я слышала их странные заунывные песни и далекий стон водяного колеса.

Все это я видела и слышала когда-то, но не придавала этому никакого значения. Теперь же все это предстало передо мной в другом свете, как бывает, когда подносите к свету кусок старого материала и вдруг видите богатые цвета старой вышивки...

Потом я огляделась в комнате, где мы сидели, и у меня появилось странное ощущение, что то, что сказал Пуаро, – правда, что все мы отправляемся в путешествие. И хотя мы были здесь все вместе, но нам предстояло следовать разными путями.

Я посмотрела на каждого так, как будто видела их в первый и последний раз, это звучит глупо, но это было именно то, что я ощутила.

Мистер Меркадо нервно сжимал пальцы. Его светлые глаза с расширившимися зрачками были устремлены на Пуаро. Миссис Меркадо смотрела на мужа. У нее был необычно настороженный взгляд, как у тигрицы, готовой к прыжку. Доктор Лейднер, казалось, весь сжался. Этот последний удар прямо-таки доконал его. Можно было бы даже сказать, что его вообще нет в комнате. Он был где-то далеко, в одном ему ведомом месте. Мистер Коулман смотрел прямо на Пуаро. Рот у него был слегка открыт, и выглядел он просто идиотом. Мистер Эммотт смотрел вниз на свои ноги, и я не могла как следует разглядеть его лицо. Мистер Рейтер казался каким-то озадаченным, губы у него были недовольно надуты, что делало его особенно похожим на хорошую холеную свинью. Мисс Райлли спокойно смотрела в окно. Не знаю, о чем она думала и что чувствовала. Потом я посмотрела на мистера Кэри, его лицо вызвало у меня боль, и я отвела взгляд. Вот и все мы в сборе. Я еще почувствовала, что, когда Пуаро закончит, мы все станем какими-то совсем другими... Это было очень странное чувство. Голос Пуаро звучал невозмутимо, и мне представлялась река, спокойно текущая между берегами... но стремящаяся к морю...

– С самого начала я осознал, что для того, чтобы разобраться в этом деле, надо искать не внешние приметы или ключи к разгадке, а глубинные причины столкновения личностей и секреты души.

И я должен сказать, что, хотя и добрался до того, что можно назвать верным объяснением дела, у меня нет конкретных доказательств. Я знаю, что это так, потому что так должно быть, потому что никак иначе каждый отдельный факт не может занять свое законное, принадлежащее ему место.

И вот что, по-моему, является наиболее удовлетворительным объяснением.

Он сделал паузу и потом продолжал:

– Мы начинаем наше путешествие с момента, когда я приступил к расследованию после того, как мне сообщили о случившемся.

Итак, каждое дело, с моей точки зрения, имеет свой собственный вид и форму. Например, это дело, по моему мнению, строится вокруг личности миссис Лейднер. Не узнав, какой именно женщиной была миссис Лейднер, я бы не смог узнать, почему она убита и кто ее убил.

Таким образом, моей отправной точкой была миссис Лейднер.

Была еще и другая психологическая точка – разговоры о странном состоянии напряжения в экспедиции. Они подтверждались разными свидетелями, и некоторые из них были посторонними. И я заметил себе, что, хотя это вряд ли является отправной точкой, это необходимо учитывать в процессе расследования.

Первоначальная гипотеза состояла в том, что напряжение было непосредственным результатом влияния миссис Лейднер на членов экспедиции, но по причинам, которые я упомяну в общих чертах позднее, это оказалось полностью неприемлемым.

Итак, я полностью сосредоточился на личности миссис Лейднер. У меня были различные средства оценки этой личности. Были впечатления ряда людей, различающиеся в зависимости от характера и темперамента, и было то, что я смог составить по собственным тщательным наблюдениям. Возможности последних были, естественно, ограниченны. Но я все-таки выяснил определенные факты.

Запросы миссис Лейднер были просты до аскетизма. Она определенно не стремилась к роскоши. С другой стороны, вышивка, которой она занималась, была чрезвычайно тонка и красива. Это свидетельствовало об утонченном художественном вкусе. В результате осмотра книг у нее в комнате я составил более полное о ней впечатление. У нее была голова на плечах, но она была по сути своей эгоистка.

Я слышал от некоторых, что миссис Лейднер была женщиной, основной заботой которой было завлекать лиц противоположного пола, что она, собственно говоря, чувственная женщина. Я полагал, что это не так.

В ее комнате на полке я увидел следующие книги: «Кто были греки?», «Введение в теорию относительности», «Жизнь леди Эстер Стэнхоп», «Назад к Мафусаилу», «Линда Кондон», «Креве Трейн».

Начнем с того, что ее интересовали культура и современная наука – то есть сугубо интеллектуальные вещи. Романы «Линда Кондон» и в меньшей степени «Креве Трейн» показывают, что миссис Лейднер, по-видимому, испытывала интерес к самостоятельной женщине, независимой от мужчины, она сочувствовала ей. Она была также, очевидно, заинтересована личностью леди Эстер Стэнхоп. «Линда Кондон» – это утонченное исследование, любование женщины собственной красотой. «Креве Трейн» – это исследование откровенного индивидуалиста, «Назад к Мафусаилу» – это сочувствие скорее интеллектуальному, чем эмоциональному подходу к жизни. Я почувствовал, что начал понимать покойную.

Вслед за этим я изучил впечатления тех, кто входил в непосредственное окружение миссис Лейднер, и мое представление о покойной становилось все более и более полным.

Из суждений доктора Райлли и других мне стало совершенно ясно, что миссис Лейднер была одной из тех женщин, которых природа наделяет не только красотой, но своего рода трагической магией очарования, которая иногда сопутствует красоте и может, без сомнения, существовать вне зависимости от нее. Такие женщины обычно влекут за собой события, обусловленные накалом страстей. Они накликают беду – или на кого-нибудь, или на самих себя.

Я убедился, что миссис Лейднер была женщиной, которая главным образом поклонялась себе и которой больше всего в жизни доставляла удовольствие власть. Где бы она ни находилась, ей нужно было обязательно быть в центре. Чтобы все вокруг нее – мужчины ли, женщины ли – признавали ее власть. С некоторыми людьми это давалось ей легко. Сестра Ледеран, например, по природе великодушная женщина романтического склада, была мгновенно очарована ею и не скрывала своего восхищения. Но был еще способ, которым миссис Лейднер добивалась своей власти, – способ устрашения. Где победа была слишком легкой, она проявляла свой довольно жестокий характер, но я хочу особо подчеркнуть, что это не было, что называется, сознательной жестокостью. Это было так же естественно, как поведение кошки с мышкой. Где действовало сознание, она была сама доброта и зачастую, отступая от линии своего поведения, делала людям добро.

Конечно, первой и наиболее важной задачей, которую нужно было разрешить, была задача с анонимными письмами. Кто написал их и с какой целью? Я спрашивал себя: не написала ли миссис Лейднер их сама?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо было вернуться далеко назад, вернуться ко времени первого замужества миссис Лейднер. Именно отсюда, собственно, и начинается наше путешествие. Путешествие по жизни миссис Лейднер.

Прежде всего нам надо понять, что Луиза Лейднер тех далеких лет по существу та же самая Луиза Лейднер, что была и в наши дни.

Она была молода тогда и красива той удивительной, незабываемой красотой, которая так поражает дух и воображение мужчин, как не может простая физическая красота, и она уже была большой эгоисткой.

Подобные женщины, естественно, восстают против идеи замужества. Их могут привлекать мужчины, но они предпочитают принадлежать себе. Они воистину легендарные La Belle Dame sans Merci.

Тем не менее миссис Лейднер все же выходит замуж, и мы можем считать, я думаю, что муж ее был определенно человеком с сильным характером.

Потом обнаруживается его предательская деятельность, и миссис Лейднер действует так, как рассказала сестра Ледеран. Она проинформировала власти.

Я смею утверждать, что ее поступок имел психологическую мотивировку. Она говорила сестре Ледеран, что была тогда большой патриоткой и идеализировала жизнь и что это было причиной ее поступка. Но все прекрасно знают, что мы склонны обманываться в отношении мотивов нашего собственного поведения. Инстинктивно мы выбираем наиболее благородные мотивы. Миссис Лейднер, может быть, даже сама верила в то, что именно патриотизмом был вызван ее поступок, но я лично убежден, что на самом деле это было проявлением неосознанного желания избавиться от мужа. Ей претило подчиненное положение, ей не нравилась роль второй скрипки. Проявив патриотизм, она добилась возвращения себе свободы.

Но подсознательно ее беспокоило чувство вины, которое должно было сыграть свою роль в будущей ее судьбе.

Вот мы подошли непосредственно к вопросу о письмах. Миссис Лейднер была чрезвычайно привлекательна для лиц мужского пола. В ряде случаев она увлекалась ими, но каждый раз письмо с угрозой выполняло свою роль, и роман кончался ничем.

Кто писал эти письма? Фредерик Боснер, или его брат, Уильям, или сама миссис Лейднер?

Для каждой версии есть достаточно веские доводы. Мне представляется ясным, что миссис Лейднер была одной из тех женщин, которые внушают мужчинам всепоглощающую преданность, такую преданность, которая может переходить в навязчивую идею. По-моему, вполне возможно поверить, что для Фредерика Боснера Луиза, его жена, была дороже всего на свете! Она предала его однажды, и он не осмеливался приближаться к ней открыто, но он твердо решил, что она должна быть либо его, либо ничья. Он предпочитал убить ее, лишь бы она не принадлежала никому другому.

С другой стороны, поскольку у миссис Лейднер была глубокая внутренняя неприязнь к супружеским узам, возможно, она использовала это как способ выходить из затруднительных ситуаций. Она была охотница, причем такая, которой добыча, как только она схвачена, уже больше не нужна! В стремлении драматизировать свою жизнь она придумала чрезвычайно понравившуюся ей эффектную драму – воскресший муж, заявляющий протест против заключения брака. Это отвечало ее глубинным поползновениям. Это делало ее романтической фигурой, героиней трагедии и давало возможность оставаться свободной.

Такое положение дел продолжалось в течение ряда лет. Каждый раз, когда вставал вопрос о замужестве, приходило письмо с угрозой.

Но теперь мы подходим к любопытному моменту. На сцене появляется доктор Лейднер, и никакого письма протеста не приходит! Ничто не помешало ее превращению в миссис Лейднер. Но сразу после замужества письмо все-таки приходит.

Сразу же зададим себе вопрос – почему?

Рассмотрим все версии по порядку.

...Если миссис Лейднер писала письма сама, задача легко разрешима. Миссис Лейднер на самом деле хотела выйти замуж за доктора Лейднера. И она все-таки выходит за него замуж. Но в таком случае зачем она написала себе письмо после этого? Было ли ее стремление драматизировать жизнь настолько сильно, что она не могла его преодолеть? И почему только два письма? После них писем не приходило полтора года.

Теперь рассмотрим вторую версию, что письма были написаны ее первым мужем, Фредериком Боснером (или его братом). Почему письмо с угрозой пришло после замужества? Предположим, Фредерик не хотел, чтобы она выходила замуж за Лейднера. Почему тогда он не попытался воспрепятствовать свадьбе? В предыдущих случаях у него все получалось так успешно. И почему, дождавшись заключения брака, он возобновил свои угрозы?

Ответ, но неудовлетворительный, состоит в том, что он по тем или иным причинам не мог протестовать раньше. Он, может быть, находился в тюрьме или, может быть, был за границей.

Далее, что можно сказать о попытке отравления газом. Представляется крайне маловероятным, что она была осуществлена при помощи посторонних. Людьми, которые инсценировали ее, были скорее всего доктор или сама миссис Лейднер. Кажется, нет вразумительных причин, чтобы доктору Лейднеру понадобилось делать такую вещь; таким образом, мы приходим к выводу, что миссис Лейднер задумала и осуществила ее сама.

Зачем? Еще одна драма?

После этого доктор и миссис Лейднер едут за границу и в течение восемнадцати месяцев ведут счастливую безмятежную жизнь, которая не нарушается угрозами убийства. Они объясняли это тем, что успешно скрыли свои следы, но подобное объяснение совершенно абсурдно. Поездка за границу тогда совершенно не отвечала этой цели. Особенно потому, что это было связано с Лейднером. Он был начальником экспедиции – запрос в музей, и Фредерик Боснер мог сразу получить его точный адрес. Если даже допустить, что он был в слишком стесненных обстоятельствах для того, чтобы самому следовать за супругами, то для того, чтобы продолжать посылать письма с угрозами, не было никаких препятствий. И мне кажется, что человек с навязчивой идеей поступил бы, без сомнения, так.

Вместо этого от него ничего не слышно около двух лет, и только потом вновь появляются письма.

Почему снова появились письма?

Очень трудный вопрос. Легче всего сказать, что миссис Лейднер заскучала и ей захотелось драмы. Но меня не вполне удовлетворял такой ответ. Этот вид драмы показался мне слишком вульгарным и слишком грубым, чтобы соответствовать такой утонченной личности.

Единственное, что оставалось делать, – оставить вопрос открытым.

Было три возможных варианта: (1) миссис Лейднер писала письма сама; (2) они были написаны Фредериком Боснером (или молодым Уильямом Боснером); (3) они могли быть написаны когда-то или миссис Лейднер, или ее мужем, но теперь они были подделкой, то есть написаны третьим лицом, которому было известно о предыдущих письмах.

И вот я занялся изучением окружения миссис Лейднер.

Я занялся сперва возможностями, которыми располагал каждый участник экспедиции для совершения убийства.

На первый взгляд любой при возможности мог бы совершить его, за исключением трех человек.

Доктор Лейднер, по подавляющему числу свидетельств, не покидал крыши. Мистер Кэри дежурил на холме. Мистер Коулман был в Хассаньехе.

Но эти алиби, друзья мои, были не столь хороши, какими казались. Я исключаю доктора Лейднера. Нет никакого сомнения, что он был на крыше все время и вниз сошел почти через час с четвертью после того, как совершилось убийство.

Но так ли уж определенно, что мистер Кэри был на холме все время?

И был ли мистер Коулман на самом деле в Хассаньехе в момент совершения убийства?

Билл Коулман покраснел, открыл рот, закрыл и неловко посмотрел по сторонам.

Выражение лица мистера Кэри не изменилось.

Пуаро невозмутимо продолжал:

– Я также принял в расчет еще одно лицо, которое, как я убедился, было вполне способно совершить убийство, если бы этого сильно захотело. У мисс Райлли для этого достаточно смелости, ума и безжалостности. Когда мисс Райлли разговаривала со мной о покойной, я сказал в шутку, что, надеюсь, у нее есть алиби. Я думаю, что мисс Райлли осознала тогда, что имела в душе по меньшей мере желание убить. Во всяком случае, она немедленно глупо и бесполезно солгала. Она сказала, что играла в тот день в теннис. На следующий день я случайно из разговора с мисс Джонсон узнал, что мисс Райлли на самом деле вовсе не играла в теннис, а в момент убийства была рядом с домом. Мне пришло в голову, что мисс Райлли если и не виновна в преступлении, то могла бы сообщить что-то существенное.

Он опять сделал паузу.

– Не скажете ли нам, мисс Райлли, что же вы все-таки увидели в тот день? – спокойно спросил он.

Девушка ответила не сразу. Она продолжала смотреть в окно. А когда она заговорила, ее голос был бесстрастен.

– Я после ленча поехала верхом на раскопки. Должно быть, было примерно без четверти два, когда я добралась туда.

– Нашли ли вы кого-нибудь из своих друзей на раскопках?

– Нет, не было никого, кроме мастера-араба.

– Вы не видели мистера Кэри?

– Нет.

– Любопытно, – сказал Пуаро. – Никого больше не видел и мистер Верье, когда ездил туда в тот же день. – Он посмотрел приглашающе на Кэри, но тот не шелохнулся и молчал. – Как вы это объясняете, мистер Кэри?

– Ничего интересного не предвиделось. Я пошел прогуляться.

– В каком направлении вы пошли прогуляться?

– Вниз по реке.

– Не назад к дому?

– Нет.

– Я полагаю, – сказала мисс Райлли, – вы ждали кого-то, кто не пришел.

Он взглянул на нее, но не ответил.

Пуаро не стал заострять внимания. Он снова заговорил с девушкой:

– Вы видели что-нибудь еще, мадемуазель?

– Да. Я была неподалеку от дома экспедиции, когда заметила, что в вади[51] остановился экспедиционный грузовик. Я подумала, что это весьма странно. Потом увидела мистера Коулмана. Он прошел вперед с опущенной вниз головой, как будто что-то искал.

– Послушайте, – взорвался мистер Коулман, – я...

Пуаро властным жестом остановил его:

– Обождите. Вы с ним разговаривали, мисс Райлли?

– Нет.

– Почему?

– Потому что время от времени он вздрагивал и украдкой оглядывался, – помедлив, сказала девушка. – Это вызвало у меня неприятное ощущение. Я повернула лошадь и уехала прочь. Я не думаю, что он меня видел. Я была не очень близко, а он был поглощен своим занятием.

– Послушайте, – мистера Коулмана уже было не остановить. – У меня имеется вполне хорошее объяснение этому... Это, правда, выглядит несколько сомнительно. По правде говоря, я накануне сунул в карман пиджака, вместо того чтобы отнести в комнату древностей, очень хорошую цилиндрическую печать... И совсем забыл о ней. А потом обнаружил, что выронил ее где-то из кармана. Я не хотел шума по этому поводу и решил, что поищу как следует потихоньку. Я был уверен, что выронил ее по дороге с раскопок. Я помчался по своим делам в Хассаньех. Послал walad[52] сделать кое-какие покупки и рано вернулся. Я поставил автобус так, что его не было видно, и искал вовсю больше часа. И не нашел эту чертову штуковину все-таки! Тогда сел в автобус и поехал домой. Естественно, все подумали, что я только что вернулся.

– А вы их не разубеждали? – вкрадчиво спросил Пуаро.

– Так это было вполне естественно при сложившейся ситуации, разве нет?

– Я вряд ли соглашусь, – сказал Пуаро.

– Ну что вы! Не лезь на рожон – вот мой девиз! И вы не можете мне ничего приписать. Я вообще не заходил во двор, и вам не найти никого, кто бы сказал, что я заходил.

– Это, конечно, было бы трудно, – сказал Пуаро. – Слуги показали, что никто с улицы не заходил во двор, но мне пришло в голову, что это на самом деле не совсем то, что нужно. Они клялись, что ни один незнакомый человек не входил на территорию. Их не спросили о членах экспедиции.

– Так спросите, – сказал Коулман. – Голову даю на отсечение, они ни меня, ни Кэри не видели.

– Ага! Но тут возникает весьма интересный вопрос. Они, без сомнения, заметили бы незнакомого человека, но стали ли бы они обращать внимание на сотрудника экспедиции? Сотрудники входят и выходят весь день. Слуги вряд ли обращают внимание, когда они входят и выходят. Я допускаю, что либо мистер Кэри, либо мистер Коулман могли войти, а в памяти слуг это не сохранилось.

– Ерунда! – сказал Коулман.

– Причем, я думаю, что менее вероятно, чтобы заметили, как входил или выходил мистер Кэри, – невозмутимо продолжал Пуаро. – Мистер Коулман отправился в Хассаньех утром на автомобиле, и его бы ждали на нем. Его прибытие пешком, следовательно, могло быть замечено скорее.

– Конечно, скорее! – сказал Коулман.

Ричард Кэри поднял голову. Его глаза в упор смотрели на Пуаро.

– Вы что же, обвиняете меня в убийстве, мистер Пуаро? – спросил он.

Он держался совершенно спокойно, но в голосе его прозвучали угрожающие нотки. Пуаро поклонился ему.

– Пока я только беру всех вас в путешествие, мое путешествие в направлении истины. Теперь я установил один факт: все сотрудники экспедиции, а также сестра Ледеран, могли в реальной действительности совершить убийство. То, что вероятность совершения его некоторыми из них очень мала, – вопрос другой. Я изучил средства и возможности. Потом перешел к мотивам. Я установил, что все как один могли иметь мотив!

– О! Пуаро! – закричала я. – Я-то почему? Незнакомый человек. Только что приехала.

– Eh bien, ma soeur[53], а разве не этого как раз боялась миссис Лейднер? Незнакомого человека со стороны?

– Но... но... Почему? Доктор Райлли знал обо мне все! Он предложил мне приехать.

– Много ли он о вас на самом деле знал? В основном то, что вы ему сами рассказали. Мошенницы часто выдают себя за сестер милосердия.

– Вы можете написать к Святому Кристоферу... – начала я.

– Успокойтесь, невозможно продолжать, пока вы приводите свои аргументы. Я не говорю, что подозреваю вас. Я всего лишь говорю, что вы могли оказаться кем-то другим, а не тем, за кого себя выдаете. Знаете, есть много женщин – ловких мошенниц. Уильям Боснер может быть чем-то в этом роде.

Я было собралась тут высказать ему все, что думала. Женщины-мошенницы, ну и ну! Но он повысил голос и заторопился с таким решительным видом, что я промолчала.

– Я собираюсь быть откровенным, даже грубым. В этом есть необходимость. Я собираюсь вскрыть оборотную сторону событий.

Я изучил и взвесил все души до единой. Начал с доктора Лейднера и скоро убедился, что любовь к жене была единственным смыслом его жизни. Он был человеком, раздираемым и опустошенным горем. Сестру Ледеран я уже упоминал. Чтобы выдавать себя за кого-то другого, нужно быть чрезвычайно изощренным человеком, и я склонился к тому, что она именно то, кем себя называет, – основательно знающая свое дело сестра милосердия.

– Спасибо и на том, – вставила я.

– Затем мое внимание сразу привлекли мистер и миссис Меркадо – они определенно были в состоянии сильной тревоги и беспокойства. Я взялся сначала за миссис Меркадо. Была ли она способна на убийство, и если да, то по каким причинам?

Миссис Меркадо женщина хрупкая. С первого взгляда не представлялось возможным, что у нее хватит силы сразить такую женщину, как миссис Лейднер, при помощи тяжелого камня. Однако, если бы миссис Лейднер стояла на коленях в тот момент, это было бы, по крайней мере, физически возможно. Есть способы, при помощи которых женщина может заставить другую встать на колени. О, не эмоциональным путем! Например, женщина может подогнуть подол юбки и попросить подколоть. Вторая, ничего не подозревая, опустится на колени.

Но мотив? Сестра Ледеран говорила мне о сердитых взглядах миссис Меркадо на миссис Лейднер. Мистер Меркадо, по всей видимости, легко поддался чарам миссис Лейднер. Но я не думаю, что объяснение надо искать в обычной ревности. Я был уверен, что на самом деле мистер Меркадо ни в малейшей степени не интересовался миссис Лейднер, и, несомненно, миссис Меркадо это знала. Она могла прийти в ярость, но для убийства должно было быть более серьезное основание. Но миссис Меркадо, по сути своей, болезненно выраженный материнский тип. По тому, как она смотрела на своего мужа, я понял, что она не только любит его, но готова драться за него до последней капли крови. Она постоянно была настороже. Боялась за него, не за себя. И когда я исследовал мистера Меркадо, я сразу догадался, в чем дело, и принял меры, чтобы убедиться в правильности своей догадки. Мистер Меркадо – наркоман высокой степени привыкания.

Мне, вероятно, нет надобности говорить вам, что употребление наркотиков в течение длительного времени приводит к значительному ослаблению моральных устоев.

Под воздействием наркотиков человек совершает действия, о которых бы он и не помышлял несколько лет назад, до того как начал принимать их. В некоторых случаях человек совершает убийство, и трудно сказать, отвечает он в полной мере за свои поступки или нет. Закон в разных странах имеет различия на этот счет. Главная особенность преступника-наркомана – это переоценка своих сил и возможностей.

Я подумал, что, может быть, был какой-то неблаговидный инцидент, возможно, преступный, в прошлом мистера Меркадо, который каким-то образом его жене удалось скрыть. Тем не менее его карьера была на волоске. Станет известно об инциденте – и мистер Меркадо погиб. Жена была всегда начеку. Но здесь надо принять во внимание миссис Лейднер. У нее был острый ум и жажда власти. Она могла даже вынудить несчастного довериться ей. Это как раз отвечало ее своеобразному характеру: владеть чужим секретом, который она может раскрыть в любую минуту и погубить человека.

В этом заключался возможный мотив убийства со стороны обоих Меркадо. Чтобы защитить своего супруга, миссис Меркадо, я уверен, ни перед чем не остановилась бы! Оба – она и ее муж – имели эту возможность в течение тех десяти минут, когда двор был пуст.

– Неправда! – закричала миссис Меркадо.

Пуаро не обратил на это внимания.

– Далее я занялся мисс Джонсон. Была ли она способна на убийство? Я подумал, что да. Она была человеком сильной воли и железного самоконтроля. Такие люди постоянно сдерживают себя, но однажды плотину прорывает! Но если бы мисс Джонсон совершила преступление, то это могло бы случиться по какой-то причине, связанной с мистером Лейднером. Если бы ей стало известно, что миссис Лейднер отравляет жизнь своего мужа, тогда глубокая, бессознательная ревность ухватилась бы за благовидный мотив и дала бы себе полную волю. Да, мисс Джонсон была определенно подходящим вариантом.

Потом – три молодых человека.

Первый – Карл Рейтер. Если благодаря какому-то случаю кто-то в штате экспедиции был Уильямом Боснером, то скорее всего это был Рейтер. Но если он был Уильямом Боснером, тогда он, без сомнения, достигший совершенства актер! Если же он был просто самим собой, были ли у него мотивы для убийства?

Учитывая характер миссис Лейднер, Карл Рейтер чересчур легкая добыча, чтобы ею заниматься. Он мог получить щелчок по носу и тут же продолжать кланяться. Миссис Лейднер презирала безропотное поклонение, мужчины-«тряпки» всегда пробуждают самые худшие черты женской натуры. По отношению к Карлу Рейтеру миссис Лейднер проявляла прямо-таки намеренную жестокость. Здесь насмешка, там укол – она превратила жизнь молодого человека в ад.

Пуаро вдруг остановился и сугубо доверительно обратился к молодому человеку:

– Mon ami[54], пусть это послужит для вас уроком. Вы – мужчина, так ведите себя как мужчина. Унижаться мужчине – это противоречит Природе. Женщина и Природа реагируют почти одинаково! Помните, лучше схватить самую большую что ни на есть тарелку и запустить ей в голову, чем извиваться червяком, ловя ее взгляд!

Он оставил свой конфиденциальный тон и вернулся к лекторской манере.

– Был ли Карл Рейтер доведен до такой крайности, что мог напасть на свою мучительницу и убить ее? Страдания совершают с человеком удивительные вещи. Опровергнуть это у меня оснований не было.

Следующий – Уильям Коулман. Его поведение, как сообщила мисс Райлли, несомненно, подозрительно. Но он мог бы быть преступником только в том случае, если бы под его жизнерадостной наружностью скрывалась личность Уильяма Боснера. Я не думаю, что Уильям Коулман, сам по себе как Уильям Коулман, обладает характером убийцы. Его проступки могли бы проявиться в другом направлении. Ага! Сестра Ледеран, кажется, догадывается, какими они могли бы быть?

Как все-таки это ему удается? Безусловно, я и виду не подала, будто я что-то об этом подумала.

– Ничего особенного, – нерешительно сказала я. – Не знаю, насколько это верно, но мистер Коулман сам однажды говорил, что мог бы прекрасно подделывать документы, подписи и прочее.

– Интересно, – сказал Пуаро. – Следовательно, если бы он наткнулся на одно из старых писем с угрозами, он мог бы без труда его скопировать?

– Ой-ё-ёй! – закричал мистер Коулман. – Это же называется сговор!

Пуаро несся дальше.

– А вот Уильям Боснер он или нет – не проверишь. Но мистер Коулман упоминал об опекуне, не об отце, так что нет ничего определенного, чтобы отказаться от этой мысли.

– Чушь, – сказал мистер Коулман. – Почему вы слушаете, что он тут на меня городит?

– Третий молодой человек – мистер Эммотт, – продолжал Пуаро. – Под ним опять-таки могла скрываться личность Уильяма Боснера. Какие бы мотивы у него ни имелись для того, чтобы убрать миссис Лейднер, я скоро понял, что у меня не найдется средств выпытать их у него. Он умеет держать язык за зубами, и не было никакой возможности заставить его проговориться. Из всей экспедиции он, по-видимому, самый хороший и самый беспристрастный судья миссис Лейднер. Я думаю, он всегда понимал ее такой, какая она есть, но каково его мнение по поводу ее личности, я выяснить не смог. Я представляю себе, что и саму миссис Лейднер могло сердить и провоцировать его поведение.

Можно сказать, что из всей экспедиции и по характеру, и по способностям мистер Эммотт показался мне наиболее подходящим для совершения умного и точно рассчитанного преступления.

Первый раз мистер Эммотт оторвал свой взгляд от ботинок.

– Благодарю, – сказал он, и какая-то насмешливая нотка прозвучала в его голосе.

– Последние в моем списке – Ричард Кэри и отец Лавиньи.

По свидетельству сестры Ледеран и других, мистер Кэри и миссис Лейднер недолюбливали друг друга. Оба едва удерживались в рамках приличий. Еще один человек, мисс Райлли, выдвинула совершенно противоположную версию толкования их холодной вежливости.

Вскоре у меня почти не осталось сомнений в правильности объяснения мисс Райлли. Я перестал сомневаться. Благодаря простому приему я спровоцировал мистера Кэри на опрометчивое и неосмотрительное высказывание. Это было нетрудно. Как я вскоре понял, он находился в состоянии нервного напряжения. Человек, который находится на пределе своих возможностей, редко способен скрыть внутреннюю борьбу.

Мистер Кэри сдался почти мгновенно. Он искренне, в чем я ни на миг не сомневаюсь, сказал, что ненавидел миссис Лейднер.

И он, без сомнения, говорил правду. Он в самом деле ненавидел миссис Лейднер. Но почему он ее ненавидел?

Я говорил о женщинах, которые обладают губительным очарованием. Но у мужчин тоже бывает такое качество. Есть мужчины, которые способны без малейшего усилия увлечь женщину. Это называется сейчас le sex appell![55] Мистер Кэри обладает этим свойством в полной мере. Начнем с того, что он был предан другу-работодателю и безразличен к его жене. Это не устраивало миссис Лейднер. Она должна была распоряжаться, и она задалась целью увлечь мистера Кэри. Но тут, я полагаю, произошло нечто непредвиденное. Она сама, может быть, первый раз в жизни, оказалась жертвой всепоглощающей страсти. Она влюбилась, по-настоящему полюбила Ричарда Кэри.

И он был не способен оказать ей сопротивление. Вот в чем суть ужасного состояния, того нервного напряжения, которое он испытывал. Его раздирали две противоположные страсти. Он любил Луизу Лейднер, но он также и ненавидел ее. Он ненавидел ее за подрыв его верности другу. Нет большей ненависти, чем ненависть мужчины, которого заставили полюбить женщину против его воли.

Здесь у меня имелся исчерпывающий мотив, который был мне нужен. Я был убежден, что в определенный момент для Ричарда Кэри было бы вполне естественно сокрушить этого красивого, околдовавшего его идола.

Я все время был уверен, что убийство Луизы Лейднер было crime passionne[56]. В мистере Кэри я нашел идеального исполнителя такого вида преступления.

Остается еще один кандидат на звание убийцы – отец Лавиньи. Мое внимание преподобный отец привлек сразу из-за несовпадения его описания незнакомого человека, заглядывавшего в окно, с описанием, что дала сестра Ледеран. В показаниях разных свидетелей всегда встречаются некоторые противоречия, но это противоречие сразу бросилось в глаза. Примечательно, что отец Лавиньи настаивал на одной особой примете – косоглазии, которая значительно облегчала опознание.

Но очень скоро стало ясно, что если сестра Ледеран дала довольно точное описание, то отец Лавиньи – совсем наоборот. Казалось, отец Лавиньи намеренно вводит нас в заблуждение, как будто он не хочет, чтобы этот человек был пойман.

Но в таком случае он должен был что-то знать об этой интересующей нас личности. Видели, как он разговаривал с этим человеком, но у нас есть только его свидетельство о содержании их беседы.

Чем занимался житель Ирака, когда его увидели сестра Ледеран и миссис Лейднер? Пытался заглянуть в окно, окно миссис Лейднер, как они поняли. Но когда я пошел и встал на то место, где они находились, я понял, что это могло быть также и окно комнаты древностей.

Следующей ночью была тревога, кто-то оказался в комнате древностей. Выяснилось, однако, что ничего не пропало. Для меня интересно то, что, когда туда пришел доктор Лейднер, он обнаружил, что отец Лавиньи уже там. Отец Лавиньи говорит, что он заметил свет. Но опять-таки это только по его словам.

Я начинаю проявлять интерес к отцу Лавиньи. Накануне, когда я высказал предположение, что отец Лавиньи может быть Фредериком Боснером, доктор Лейднер с пренебрежением отнесся к этой мысли. Он сказал, что отец Лавиньи известный человек. Я развиваю предположение: Фредерик Боснер, у которого было почти двадцать лет, чтобы сделать карьеру под новым именем, вполне мог стать к настоящему времени известным человеком! Но все равно, я не думаю, что он провел этот промежуток времени в религиозной общине. Напрашивается гораздо более простое объяснение.

Знал кто-нибудь в экспедиции отца Лавиньи в лицо до его появления? Очевидно – нет. Тогда почему бы кто-то не мог выдать себя за отца Лавиньи? Я установил, что в Карфаген была послана телеграмма о неожиданной болезни доктора Берда, который должен был ехать с экспедицией. Перехватить телеграмму, что может быть проще? Что касается работы, то второго эпиграфиста в экспедиции не было... Кое в чем разбираясь, сообразительный человек мог легко пустить пыль в глаза. К тому же до сего времени таблеток и надписей попадалось мало, и, как я понял, прочтения отца Лавиньи воспринимались как несколько необычные. Было похоже, что отец Лавиньи – самозванец. Но Фредерик ли он Боснер?

Ничто этого не подтверждало.

Представлялось, что истину следует искать в другом направлении.

У меня с отцом Лавиньи состоялся продолжительный разговор. Я верующий католик и знаю многих священников и членов религиозных общин. Отец Лавиньи поразил меня тем, что не вполне соответствовал своей rфle[57]. Но с другой стороны, он поразил меня осведомленностью совсем другого свойства. Я насмотрелся людей такого типа, но они отнюдь не были членами религиозных общин.

Я начал рассылать телеграммы.

А потом, сама того не ведая, сестра Ледеран дала мне ключ к разгадке. Мы осматривали золотые украшения в комнате древностей, и она упомянула о кусочке воска, приклеившемся к золотой чаше. Я говорю: «Воск?» – и отец Лавиньи сказал: «Воск?» и его тона было достаточно! Я моментально понял, что он здесь делал.

И тут он обратился прямо к доктору Лейднеру.

– Сожалею, но должен сказать, – тут он сделал большую паузу, – должен сказать, что золотая чаша в комнате древностей, золотой кинжал, украшения для волос и ряд других вещей – не подлинные найденные вами предметы. Это искусная гальванопластика. Отец Лавиньи, как только что выяснилось из последнего ответа на мои телеграммы, не кто иной, как Рауль Менье, по данным французской полиции, один из наиболее ловких воров. Он специализировался на кражах из музеев objets d'art[58] и тому подобного. Совместно с ним действует Али Юсуф, полутурок, первоклассный ювелир. Наше первое знакомство состоялось, когда в Лувре обнаружили подделки вместо подлинников. Было установлено, что доступ к этим предметам имели при посещении Лувра довольно известные археологи, которых директор в лицо не знал. А когда принялись наводить справки, оказалось, что эти известные археологи не посещали Лувра в соответствующее время.

Я узнал, что, когда пришла ваша телеграмма, Менье был в Тунисе, готовился совершить кражу у святых отцов. Отец Лавиньи был нездоров и вынужден был отказаться от поездки, но Менье удалось перехватить его телеграмму и заменить другой с принятием приглашения. Он был при этом в полной безопасности. Даже если бы монахи прочитали про него в какой-нибудь газете (сама по себе вещь маловероятная), они бы просто подумали, что газеты, как это часто случается, неправильно информированы.

Менье и его сообщник прибыли. Последнего видели, когда он производил разведку комнаты древностей снаружи. Идея такова: отец Лавиньи снимает восковые слепки. Али потом делает искусные дубликаты. Всегда найдутся коллекционеры, которые заплатят как следует за подлинные древности и не будут задавать лишних вопросов. Отец Лавиньи осуществляет замену подлинных предметов по возможности ночью.

И нет сомнения в том, чем он занимался, когда миссис Лейднер услышала его и забила тревогу. Что ему оставалось делать? Он наскоро сочиняет историю о том, что заметил свет в комнате древностей.

Это «сошло», как говорится, очень хорошо. Но миссис Лейднер была не столь проста. Она, может быть, вспомнила кусочек воска, который заметила раньше, и сообразила, что к чему. А если она сообразила, каковы ее дальнейшие шаги? Не было ли dans son caractere[59] ничего не делать сразу, доставлять себе удовольствие, смущая намеками отца Лавиньи? Она дала ему понять, что у нее есть подозрения, и только. Это, возможно, опасная игра, но ей доставляет удовольствие опасная игра.

И, возможно, она играет в эту игру чересчур долго. Отец Лавиньи боится провала и наносит удар до того, как она поняла, что он собирается сделать.

Отец Лавиньи – это Рауль Менье, вор. Является ли он также убийцей?

Пуаро принялся шагать по комнате. Он вытащил носовой платок, вытер лоб и продолжал:

– Такой вопрос я задавал себе сегодня утром. Было восемь различных версий, и я не знал, какая из них верна. Я не знал еще, кто убийца.

Но убийство – это привычка. Мужчина или женщина, которые убивают один раз, совершат и второе убийство.

И вот благодаря второму убийству убийца оказался у меня в руках.

Меня все время не покидала мысль, что кто-то из вас держит при себе информацию – информацию, обличающую убийцу.

Если так, то этот человек был в опасности.

Моя озабоченность относилась главным образом к сестре Ледеран. Она энергичный человек с живым, пытливым умом. Я опасался, что она обнаружила больше, чем ей было безопасно знать.

Как вы все знаете, второе убийство имело место. Но жертвой оказалась не сестра Ледеран, это была мисс Джонсон.

Думаю, я все равно пришел бы к верному решению логическим путем, но совершенно несомненно, что убийство помогло мне это сделать намного быстрее.

Начнем с того, что одна подозреваемая была исключена – сама мисс Джонсон, – поскольку я никак не мог принять версию самоубийства.

Давайте теперь подробно рассмотрим обстоятельства второго убийства.

Обстоятельство первое: в воскресенье вечером сестра Ледеран находит мисс Джонсон в слезах, и в тот же вечер мисс Джонсон сжигает клочки письма, которое, как полагает сестра, было написано тем же почерком, что и анонимное письмо.

Обстоятельство второе: вечером перед смертью мисс Джонсон сестра Ледеран находит ее на крыше в состоянии, которое сестра называет состоянием крайнего ужаса. Когда сестра спрашивает, в чем дело, та отвечает ей: «Я поняла, как кто-то со стороны мог войти и выйти, и никто никогда бы не догадался». Она не стала больше ничего говорить. Отец Лавиньи пересекает двор, а мистер Рейтер находится у дверей фотолаборатории.

Обстоятельство третье: мисс Джонсон застают при смерти. Единственное слово, которое она с усилием может отчетливо произнести, это «окно... окно...».

Таковы обстоятельства, а вот вопросы, с которыми мы сталкиваемся:

Кто автор писем?

Что мисс Джонсон поняла, стоя на крыше?

Что она подразумевала под словом «окно...»?

Eh bien, давайте возьмемся сначала за вторую задачу, как наиболее легкую для объяснения. Я сходил наверх с сестрой Ледеран и встал там, где стояла мисс Джонсон. Оттуда ей были видны двор и арка, северная сторона здания и два члена экспедиции. Относились ли ее слова к мистеру Рейтеру или отцу Лавиньи?

Почти сразу мне пришло в голову, что, если посторонний пришел со стороны, он мог это сделать только при помощи переодевания. И был только один человек, чей общий вид подходил для подобного перевоплощения, – отец Лавиньи! В пробковом шлеме, темных очках от солнца, с черной бородой и в монашеском длинном шерстяном одеянии незнакомец мог пройти вовнутрь, и слуги не поняли бы, что вошел посторонний.

Это имела в виду мисс Джонсон? Или она зашла дальше? Или она поняла, что вообще личность отца Лавиньи была прикрытием? Что он не тот, за кого себя выдавал?

Зная то, что я знал об отце Лавиньи, я был склонен считать загадку решенной. Рауль Менье – убийца. Он убил миссис Лейднер, чтобы заставить ее замолчать, пока она его не выдала. Еще один человек дает ему понять, что его секрет раскрыт. Его следует тоже убрать.

Итак, все объясняется. Второе убийство. Побег отца Лавиньи без облачения и бороды. Он и его приятель мчатся по Сирии с безупречными паспортами двух путешествующих деловых людей. Его последнее действие – положить окровавленную зернотерку под кровать мисс Джонсон.

Так вот, я говорю, что был почти убежден, но не совсем. Так как безупречное заключение должно объяснить все – а это не объясняло.

Оно не объясняло, например, почему мисс Джонсон говорила: «окно... окно...», когда умирала. Оно не объясняло, почему она лила над письмом слезы. Оно не объясняло ее душевного состояния в тот момент, когда она стояла на крыше, – ее крайний ужас и отказ рассказать сестре Ледеран, что она заподозрила или поняла.

Это было заключение, которое вроде согласовывалось с фактами, но не учитывало психологических нюансов.

И потом, когда я стоял на крыше, мысленно перебирая эти три момента: письма, крыша, окно, я понял, о чем догадалась мисс Джонсон!

И на этот раз то, что я понял, объяснило все!

## Глава 28. ОКОНЧАНИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ

Пуаро огляделся вокруг. Все глаза были устремлены на него. Спавшее было напряжение вдруг снова возросло.

Что-то будет... что-то будет...

– Письма, крыша, «окно»... Да, все объяснилось, все встало на свои места, – невозмутимо продолжал Пуаро. – Я сказал, что только трое имели алиби на момент преступления. Два из этих алиби, как я показал, ничего не стоили. Я понял теперь свою огромную поразительную ошибку: третье алиби тоже ничего не стоило. Доктор Лейднер не только мог совершить преступление, но я убедился, что он совершил его.

Наступило молчание, непостижимое молчание. Доктор Лейднер молчал. Он, по-видимому, все еще был погружен в свой далекий мир. Дейвид Эммотт, однако, неловко зашевелился и заговорил:

– Я не знаю, мистер Пуаро, что вы хотите сказать. Я говорил вам, что доктор Лейднер вообще не покидал крышу до... по крайней мере до без четверти трех. Это чистая правда. Я торжественно клянусь. Я не лгу. И он это не мог сделать так, чтобы я этого не увидел.

Пуаро кивнул.

– О, я вам верю. Доктор Лейднер не уходил с крыши. Это неоспоримый факт. Но что я понял и что поняла мисс Джонсон – это то, что доктор Лейднер мог убить жену, не уходя с крыши.

Мы все широко раскрыли глаза от удивления.

– Окно, – закричал Пуаро, – ее окно! Вот что я понял, точно так же, как поняла это мисс Джонсон. Ее окно находилось прямо внизу со стороны, противоположной двору. И доктор Лейднер был один наверху. И эти тяжелые каменные зернотерки были там наверху, под рукой. Так просто, все так просто, при одном условии, чтобы у убийцы была возможность передвинуть тело до того, как кто-то еще увидит его... О, это превосходно, это так невероятно просто!

Послушайте, все это было так: доктор Лейднер на крыше занимается керамикой. Он зовет вас наверх, мистер Эммотт, и, пока занимает вас разговорами, замечает, что, как часто бывает, мальчишка воспользовался вашим отсутствием, бросил работу и ушел со двора. Он держит вас минут десять, потом позволяет уйти. Как только вы спустились вниз и стали звать мальчика, он приводит план в действие.

Он достает из кармана вымазанную пластилином маску и опускает ее за парапет, пока она не стукается об окно жены.

Это, как вы понимаете, окно, выходящее на поля, обращенное в противоположную двору сторону.

Миссис Лейднер лежит у себя на кровати и дремлет. Она спокойна и безмятежна. Стук в окно привлекает ее внимание. Но сейчас, в разгар дня, в маске нет ничего страшного. Миссис Лейднер не испугана, она возмущена. Она делает то, что сделала бы любая женщина на ее месте. Она соскакивает с кровати, открывает окно, просовывает голову между засовами и поворачивается лицом вверх посмотреть, кто же ее разыгрывает.

Доктор Лейднер ждет. У него в руках наготове тяжелая зернотерка. Улучив момент, он «роняет» ее.

Со слабым криком, услышанным мисс Джонсон, миссис Лейднер падает на ковер под окном.

В зернотерке есть дырка, и сквозь нее доктор Лейднер предварительно продернул шнур. Теперь он тянет шнур и вытаскивает зернотерку. Он аккуратно, окровавленной стороной вниз, укладывает ее на крыше среди остальных предметов подобного рода.

Он продолжает свою работу в течение приблизительно часа, пока не считает, что наступило время для второго акта. Он спускается по лестнице, разговаривает с мистером Эммоттом и сестрой Ледеран, пересекает двор и входит в комнату жены. Вот как он сам объяснил свое поведение там: «Я увидел, что тело жены лежит грудой у кровати. На минуту я оцепенел, не мог пошевелиться. Потом я подошел, встал на колени перед ней и поднял ее голову. Я понял, что она мертва... Наконец я встал. Я был ошеломлен. Я был словно пьяный. Я сумел добраться до двери и крикнуть».

Вполне возможный отчет о действиях ошеломленного горем человека. Теперь послушайте, что, по моему мнению, происходило на самом деле. Доктор Лейднер входит в комнату, торопится к окну и, натянув перчатки, закрывает и запирает его, потом поднимает тело жены и переносит его на другое место, между кроватью и дверью. Затем замечает крошечное пятно на коврике у окна. Он не может поменять его на коврик у стола, они разные, тогда он кладет коврик с пятном перед умывальником, а коврик от умывальника переносит к окну. Если пятно заметят, его свяжут с умывальником, но не с окном – очень важный момент. Никакого намека на то, что окно играло какую-то роль в деле, не должно быть. Затем он подходит к двери и разыгрывает роль убитого горем мужа, а это, как мне представляется, нетрудно. Потому что он все-таки любил свою жену.

– Милый мой, – не сдержался доктор Райлли. – Если он любил ее, почему же убил? Где мотив? Что вы молчите, доктор Лейднер? Скажите ему, что он ненормальный.

Доктор Лейднер не говорил, не двигался.

– Разве я вам не говорил все время, что это crime passionner? – сказал Пуаро. – Почему ее первый муж, Фредерик Боснер, грозился убить ее? Потому что он ее любил... И в конце концов, вы видите, он свою угрозу сдержал... Да, конечно, как только я понял, что именно доктор Лейднер совершил убийство, все встало на свои места...

Я снова возвращаюсь к началу своего путешествия: первое замужество миссис Лейднер, угрожающие письма, ее второе замужество. Письма с угрозой препятствовали ей выйти замуж за любого другого мужчину, но их не было, когда она собиралась стать женой доктора Лейднера. До чего все просто, если доктор Лейднер на самом деле Фредерик Боснер.

Давайте еще раз проделаем наше путешествие – на этот раз с точки зрения молодого Фредерика Боснера.

Начнем с того, что он любит свою жену Луизу с той непреодолимой страстью, какую только может вызвать женщина ее типа. Она предает его. Его приговаривают к смерти. Он совершает побег. Попадает в железнодорожную катастрофу, но ему удается всплыть под другим именем, под именем молодого шведского археолога Эрика Лейднера, чье тело было сильно обезображено и который был без тени сомнения похоронен как Фредерик Боснер.

Каково отношение новоиспеченного Эрика Лейднера к женщине, которая хотела отправить его на смерть? Первое и самое главное – он по-прежнему любит ее. Он принимается за постепенное созидание новой жизни. Он человек с большими способностями, его профессия близка ему по духу, и он делает в ней успехи. Но его ни на минуту не покидает главная страсть его жизни. Он следит за передвижениями жены. Он хладнокровен, полон решимости (вспомните, как высказалась о нем сама миссис Лейднер в разговоре с сестрой Ледеран – мягкий, добрый, но безжалостный), она не будет принадлежать другому мужчине. Когда он считает необходимым, он отсылает письмо. Он имитирует некоторые особенности ее почерка на случай, если она задумает отнести письма в полицию. Женщина, которая пишет поразительные анонимные письма самой себе, явление настолько обычное, что полиция, несомненно, обратив внимание на сходство почерка, так и посчитает. В то же время он заставляет ее теряться в догадках: жив он на самом деле или нет.

Наконец, спустя много лет он решает, что время пришло: он вновь появляется в ее жизни. Все идет хорошо. Его жена ни разу не задумалась, кто он на самом деле. Он – известный человек. Прежде стройный, привлекательный молодой человек, теперь – мужчина средних лет, с бородой и сутулыми плечами. И мы видим, история повторяется. Как и раньше, Фредерик способен брать верх над Луизой. Она во второй раз дает согласие выйти за него замуж. И не поступает никаких писем с запрещением вступить ей в брак.

Но после этого письмо все-таки приходит. Почему?

Я думаю, что доктор Лейднер не хотел рисковать счастьем. Интимность брака могла разбудить воспоминания... Он очень хочет внушить жене раз и навсегда, что Фредерик Боснер и Эрик Лейднер – два разных человека. До того хочет, что от первого поступает письмо с угрозой по поводу второго. Следует довольно пустая затея с отравлением газом – устроенная, конечно, доктором Лейднером. Опять-таки с тем же намерением.

После этого он не предпринимает никаких шагов. Больше нет необходимости в письмах. Они могут строить свою счастливую семейную жизнь.

А затем, спустя почти два года, письма появляются вновь.

Почему? Eh bien, я думаю, что знаю. Потому что угроза, подразумевающаяся в письмах, была неподдельной угрозой. Вот почему миссис Лейднер всегда пугалась. Она знала мягкую, но безжалостную натуру ее Фредерика. Если она будет принадлежать другому мужчине, он ее убьет. А она отдалась Ричарду Кэри.

И вот, обнаружив это, доктор Лейднер спокойно, хладнокровно готовит убийство.

Теперь вам понятно, какую важную роль сыграла сестра Ледеран? Объясняется и довольно любопытное поведение доктора Лейднера (оно меня озадачило с самого начала), договаривавшегося об обслуживании своей жены. Было важно, чтобы надежный свидетель-профессионал мог бы неопровержимо констатировать, что с момента убийства до того времени, когда обнаружили тело миссис Лейднер, прошло более часа, то есть что ее убили в то время, когда – все могли поклясться – ее муж был на крыше. Ведь иначе могло возникнуть подозрение, что он убил ее, когда вошел в комнату, но об этом не могло быть и речи после того, как медицинская сестра засвидетельствовала, что она уже час как мертва.

И что еще объясняется, так это любопытное состояние натянутости и напряжения, которое было в экспедиции в этом году. Я ни разу с самого начала не подумал, что это можно отнести полностью за счет влияния миссис Лейднер. В течение ряда лет эта самая экспедиция имела добрую репутацию. По моему мнению, настроение коллектива всегда определяется главным образом настроением руководителя. Доктор Лейднер, каким бы он ни был невозмутимым, сильная личность. Именно благодаря его такту, его умению правильно относиться к людям атмосфера всегда была счастливой.

Если произошла перемена, следовательно, перемена должна быть связана с руководителем, иными словами, с доктором Лейднером. Именно доктор Лейднер, а не миссис Лейднер, был источником этой натянутости и напряжения. Неудивительно, что сотрудники почувствовали перемену, не понимая, в чем дело. Обходительный, общительный доктор Лейднер, внешне оставшись таким же, только играл роль самого себя. Истинный Лейднер был одержимым фанатиком, задумавшим убийство.

А теперь мы переходим ко второму убийству – убийству мисс Джонсон. Приводя в порядок бумаги доктора Лейднера в офисе (работа, которую она взяла на себя добровольно, стремясь что-нибудь делать), она, должно быть, натолкнулась на какой-то черновик анонимного письма.

Наверное, для нее это было непостижимо и вывело из душевного равновесия. Доктор Лейднер намеренно терроризирует свою жену! Она не может этого понять, но это ужасно расстраивает ее. Именно в таком расположении духа, рыдающей, сестра Ледеран нашла ее.

Я не думаю, что она тут же заподозрила, что доктор Лейднер – убийца, но она оценила мои эксперименты со звуками в комнатах миссис Лейднер и отца Лавиньи. Она поняла, что если крик, который она услышала, был криком миссис Лейднер, окно в ее комнате должно было быть открытым, а не закрытым. На тот момент это не представляло для нее ничего существенного, но она запомнила это.

В ее голове мысли продолжают развиваться, пробивая дорогу к истине. Может быть, она как-то проговаривается о письмах, и доктор Лейднер понимает ее, и его отношение к ней меняется. Она, может быть, увидела, что он вдруг испугался.

Но доктор Лейднер не мог убить свою жену! Он находился все время на крыше.

А затем вечером, когда она сама стоит на крыше, ломая над этим голову, она постигает правду: миссис Лейднер убита отсюда, сверху, через раскрытое окно.

Именно в эту минуту сестра Ледеран и нашла ее.

И немедленно ее старая привязанность заявляет о себе, она тут же пускается на хитрость. Сестра Ледеран не должна догадываться об ужасном открытии, которое она только что сделала.

Она намеренно смотрит в другую сторону (в сторону двора) и делает замечание, подсказанное ей видом отца Лавиньи, когда он минует двор.

Она отказывается что-нибудь рассказывать. Ей надо «все обдумать».

А доктор Лейднер, который с тревогой следил за ней, понимает, что она знает правду. Она не та женщина, которая сможет скрыть от него свои ужас и страдания.

Верно, она не выдала его – но сколько же он может зависеть от нее?

Убийство – привычка. В ту ночь он заменяет ее стакан с водой на стакан с кислотой: пусть подумают, что она сама отравилась! Могут даже решить, что убийство – ее рук дело и ее замучили угрызения совести. Для подкрепления последней идеи он берет зернотерку с крыши и кладет под ее кровать.

Неудивительно, что несчастная мисс Джонсон в предсмертной агонии смогла только отчаянно пытаться сообщить свою с трудом добытую информацию. Через «окно», вот как была убита миссис Лейднер, не через дверь – через окно...

Таким образом, все объясняется, все встает на свои места... Психологически безупречно. Но нет доказательств... Нет никаких доказательств...

Никто из нас не проронил ни слова. Нас объял ужас. Да и не только ужас. Сострадание тоже.

Доктор Лейднер не двигался, не сказал ни слова. Он сидел, как сидел все это время. Усталый, состарившийся человек.

Наконец он слегка пошевелился и посмотрел на Пуаро спокойным усталым взглядом.

– Да, – сказал он. – Доказательств нет. Но это не имеет значения. Вы знали, что я не буду отрицать правды... Я никогда не отрицал правды... На самом деле я даже рад... я так устал... – Потом он добавил: – Только жаль Энн. Это было плохо... бесчувственно. Это был не я! И она страдала тоже, бедная душа. Да, это был не я. Это был страх.

Слабая улыбка появилась на его искаженных страданием губах.

– А вы могли бы стать хорошим археологом, мистер Пуаро. У вас есть дар воссоздавать прошлое. Все было почти так, как вы говорили. Я любил Луизу и убил ее... если бы вы знали Луизу, вы бы поняли... Нет, я думаю, вы и так поймете.

## Глава 29. L'ENVOI[60]

Ну вот, рассказывать больше нечего.

«Отца» Лавиньи и второго человека поймали, когда они садились на пароход в Бейруте.

Шийла Райлли вышла замуж за молодого Эммотта. Я думаю, это для нее хорошо. Он не тряпка, она у него будет знать свое место. Беднягу Билла Коулмана она бы держала в ежовых рукавицах. Между прочим, я ухаживала за ним, когда у него был аппендицит год назад. Я его очень полюбила. Близкие послали его фермерствовать в Южную Африку.

Больше я не была на Востоке. Забавно. Иногда хотелось бы. Я вспоминаю шум водоподъемного колеса, как стирают женщины и тот странный надменный взгляд, которым удостаивают вас верблюды, и у меня появляется чувство, похожее на тоску по дому. В конце концов, может быть, грязь не так в самом деле опасна, как нам внушают с детства!

Доктор Райлли обычно меня отыскивает, когда приезжает в Англию, и, как я уже говорила, именно он впутал меня в эту историю.

– В таком случае забирайте все это, – сказала я ему. – Я знаю, грамматика тут ужасная, да и написано все не так, как надо, словом, все не то. Но дело сделано.

И он взял. Не стал церемониться. Я буду страшно удивлена, если это все же напечатают.

Мистер Пуаро возвратился в Сирию, а примерно через неделю вернулся домой на Восточном экспрессе и занялся еще одним убийством. Он умный, я этого не отрицаю, но то, как он морочил мне голову, я ему так просто не прощу. Посметь подумать, что я могла быть причастна к убийству и вовсе никакая не сестра милосердия!

Доктора бывают такие иногда. Будут шутить, особенно некоторые, и никогда не подумают, каково вам!

Я все передумала о миссис Лейднер. Какая она была в самом деле?.. Иногда мне кажется, что она была просто ужасной женщиной, а иногда вспоминаю, как она хорошо ко мне относилась, какой у нее был приятный голос, удивительные белокурые волосы, и тогда я чувствую, что в конце концов, может быть, ее нужно скорее пожалеть, чем винить...

И я не могу не пожалеть доктора Лейднера. Я знаю, что он совершил двойное убийство, но мне кажется, что это не меняет дела. Он так безумно любил ее. Так любить кого-то – страшно.

С годами чем больше я узнаю людей, горя, болезней, тем больше мне всех становится жалко. Что стало с добрыми строгими правилами, в которых меня воспитывала тетя? Очень набожная была женщина, заслуживающая особого разговора. Не было ни одного человека по соседству, чьих недостатков она бы не знала до мельчайших подробностей...

О господи, вот уж действительно прав был доктор Райлли. Как остановиться писать? Если бы найти хорошую выразительную фразу.

Надо узнать у доктора Райлли какую-нибудь арабскую. Что-нибудь вроде той, которую использовал мистер Пуаро. «Во имя Аллаха, милосердного, сострадающего...» Что-то в этом духе.

# Примечания

1

D. Т. – delirium tremens (лат.) – белая горячка. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Пригород Туниса.

3

Таблетки, или плитки, – наиболее обычная форма клинописных документов, обычно слегка выпуклые с оборота, из сырой или обожженной глины.

4

Кокетка (фр.).

5

Вудхау с, Пелем Гренвилл (1881 – 1975) – английский писатель-юморист.

6

Фрагмент из традиционной мусульманской формулы: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его».

7

Вера (лат.), в арабском – федай – человек, готовый жертвовать собой за идею, за веру. Здесь – объяснение поспешности рабочих-мусульман, стремящихся успеть совершить традиционную молитву при заходе солнца.

8

Сара Гэмп – персонаж из романа Чарлза Диккенса «Мартин Чезлвит», склонная к выпивке сиделка.

9

Фут – 30,48 см.

10

Принеси воды горячей (араб.).

11

Агли (англ.) – ямайский гибрид грейпфрута, апельсина и мандарина, отличающийся приятным вкусом, но очень корявой кожурой.

12

Кэрри (англ.) – здесь: тушеное мясо, приправленное кэрри, соусом из мяса, рыбы, фруктов или овощей, куркумовым корнем и пряностями. (англ.) – здесь: тушеное мясо, приправленное кэрри, соусом из мяса, рыбы, фруктов или овощей, куркумовым корнем и пряностями.

13

Китс, Джон (1795 – 1821) – английский поэт-романтик.

14

«Прекрасная дама, не знающая милосердия» (фр.), название стихотворения Д. Китса, из которого выше даны две первые строчки в переводе В. Левика.

15

Аккад – древний город на левом берегу Евфрата, его именем называлась и вся северная часть Вавилонии.

16

Да, что и т. п. – отзыв на окрик (араб.).

17

Сестра моя (фр.).

18

Отец мой (фр.). Далее Пуаро опять искажает английскую пословицу: черепаха обгоняет спящего зайца.

19

«Белые отцы» (фр.).

20

Обойдемся! (фр.).

21

Хорошо! (фр.).

22

Все-таки (фр.).

23

Начнем! (фр.).

24

Причина, не так ли? (фр.).

25

Итак (фр.).

26

Кроме двух первых, имеются в виду следующие книги: Герцогиня Кливленд «Жизнь и письма леди Эстер Стенхоп» (Эстер Стенхоп (1776 – 1839) – старшая дочь английского государственного деятеля и ученого. Не принимала условностей английской жизни, много странствовала по Ближнему Востоку, поселилась среди полудикого племени. Прослыла пророчицей. Благотворительность довела ее до нищеты); «Креве Трейн» – сатирический роман английской писательницы и критика Розы Маколей (1889 – 1958); «Назад к Мафусаилу» – драма Бернарда Шоу (1856 – 1950), идея драмы – человечество не сможет достичь совершенства, не добившись продолжительности жизни до библейского «мафусаилова» века. «Линда Кондон» – роман американского писателя Джозефа Хергешаймера (1880 – 1954), описывающего преимущественно жизнь богатых людей, для его творчества характерны элементы психологизма.

27

Ну что же? (фр.).

28

Нежность (фр.).

29

Очень хорошо (фр.).

30

Банальностей (фр.).

31

Наконец, в конце концов (фр.).

32

Не серьезнее ли это? (фр.).

33

Нежность (фр.). Здесь: нежные отношения.

34

Вот и я (фр.).

35

Бог мой (фр.).

36

Умение, ловкость (фр.).

37

По религиозно-мистическому учению по истечении тысячи лет, или миллениума (лат.), состоится второе пришествие Христа и наступит идеальное будущее, где царят справедливость и счастье. Термин «миллениум» – тысячелетие здесь употребляется в ироническом смысле по отношению к тому, что никогда не наступит.

38

Мой дорогой (фр.).

39

Не так ли? (фр.).

40

Честное слово (фр.).

41

Я понимаю (фр.).

42

Имеется в виду дощечка, используемая во время спиритических сеансов.

43

Дитя мое (фр.).

44

Бедная женщина (фр.).

45

Да ну, черт бы побрал! (фр.).

46

А вот и вы, мой дорогой! (фр.).

47

Ну (фр.).

48

Мой бедный коллега (фр.).

49

Для размола зерна в период с раннего неолита до римского времени, когда были изобретены круглые жернова, применяли два камня. Один из них, вогнутый и имеющий в углублении грубую насечку, собственно, и называется зернотеркой. Второй, выпуклый, уже мог не иметь ярко выраженной обработки.

50

Так вот (фр.).

51

Высохшее русло реки (араб.).

52

Мальчик (араб.).

53

Хорошо, сестра моя (фр.).

54

Друг мой (фр.).

55

Внешняя привлекательность, чувственность (фр.).

56

Преступление, внушенное страстью (фр.).

57

Роль (фр.).

58

Предметы искусства (фр.).

59

В ее характере (фр.).

60

Заключительная строфа (фр.).